Машет в мою сторону рукой и убредает прочь, на запад, вдоль других заборов, которые большей частью недавно выкрашены и блестят в вечернем свете. Он такой низкорослый и квадратный, что под этим солнцем напоминает бульонный кубик: в нем сконцентрирована скрытая энергия, которая вырвется наружу, если залить жидкость…
Некоторое время я смотрю на газон, сосредоточиваюсь на слушании еще не заснувших насекомых, пытаясь подслушать каждое «ж-ж-ж». Жужжание насекомых — это не птичье пение, а совсем другое дело: по-моему, использовать в моих записях пение мух можно. Что бы там ни говорили, мухи в ноты попадают, а, например, если хорошенько прислушаться к шмелю, то его музыкальность просто окрыляет.
Быстро настает ночь.
В последних лучах солнца я встаю и вхожу в дом, неся записную книжку и разделочную доску. В гостиной ставлю в проигрыватель диск с музыкой: я привез с собой два CD с сонатами Скарлатти в исполнении Михаила Плетнева. Знаю, что судачат о Плетневе, — многие даже слышать о нем не хотят, не то что упоминать, а я просто слушаю его игру. И слышу только саму музыку — ничего более. Мне кажется, он понимает Скарлатти лучше других.
В то время, когда в гостиной звучит музыка, звонит Анна. Отвечаю ей, стоя у окна и глядя на задний двор и вздымающийся над ним утес. В ходе телефонного разговора я убавляю громкость. У жены дела в целом идут неплохо. Я рассказываю ей, что здесь все только и знают, что интересоваться Андрьесом, а она смеется в ответ: мол, понятно. Сообщает, что у нее на работе дел много. Говорит, что завтра вечером немного отдохнет, сходит куда-нибудь с подругами. Я поддерживаю ее: она заслужила отдых. «Вот и я так считаю», — произносит она немного извиняющимся тоном, будто нуждаясь в подтверждении.
Закончив разговор, я снова увеличиваю громкость и слушаю Скарлатти, продолжая смотреть во двор. Утес словно медленно остывает после дневного тепла, темнеет, встречая наступающую ночь, хотя все еще довольно светло. Во мне как будто что-то размягчается — что-то застывшее, и снова начинает течь горячая лава.
— Анна, — тихо произношу я одними губами, почти прижав их к стеклу, словно шепчу утесу.
Когда я сажусь в машину и выезжаю из поселка вглубь фьорда, сверкает солнце. Я собираюсь недалеко: всего лишь к оконечности фьорда, где светлый песок подходит для того, чтоб гулять и собирать камешки. В глубине долины возвышается треугольная гора, гораздо выше пирамиды Хеопса (хотя по форме ничуть ей не уступает) — и, если уж на то пошло, гораздо старше.
Судя по одометру, моя машина уже давно нуждается в смазке, но у меня все никак руки до этого не доходили, да и попросту было лень. Машины никогда не стояли для меня на первом месте по важности, они нужны лишь для того, чтобы доехать из пункта А в пункт В, изредка — даже до С, но дальше по алфавиту я ездить не собираюсь и вообще об этом особо не думаю.
Недолго проехав берегом в сторону оконечности фьорда, я вижу по правую руку табличку с названием поселка, а от нее дорога идет к воде, туда, где на самом взморье стоит красный дом, а возле виднеется свежескошенный луг. По ряду причин я знаю, кто там живет. Это художник, который был довольно известным, но потом «переобулся», бросил писать картины и перебрался сюда, чтобы заняться выращиванием экологичных овощей — моркови. За эти три года — или сколько там прошло с тех пор, как он перестал марать холсты краской, — ему удалось прочно занять свою нишу среди экофермеров, и сейчас за его домом тянется длинная-предлинная теплица. Конечно, в мире искусства морковки, которыми туда приманивают художников, гораздо менее конкретны и осязаемы, так что я не осуждаю нашего героя за то, какую судьбу он для себя выбрал — хотя, пожалуй, ее можно назвать чуть более легкой. В прошлом году я прочитал в газетах интервью с этим художником о том, как ему здесь живется: но его словам, все просто замечательно, а самое главное — не приходится больше мыкаться по выставочным залам; теплица, мол, даст им сто очков вперед, и ничто не сравнится со зрелищем сочно-зеленых грядок в преддверии сбора урожая. А еще он добавил, что урожай, который ему приносили картины, всегда был скудным, даром что сам он был, что называется, «знаменитостью».
Проезжая мимо, я на миг задумываюсь, не заглянуть ли мне к художнику на обратном пути, хотя знаю его только из газет. По зрелом размышлении решаю, что это был бы дурной тон. Ведь и ему неизвестно, что я тайный композитор, пишущий в стол. А еще помнится, я видел его картины на какой-то совместной выставке лет десять назад. Честно говоря, они мне не понравились, так что, наверное, он правильно решил сменить род деятельности. Морковка полезная, и все такое… И если он передумает и вновь начнет рисовать, то запросто может использовать свою теплицу в качестве мастерской. Там на полу много места, а света хоть отбавляй.