Она слабо улыбается, прежде чем снова перевести внимание на свои сообщения. — Мои родители всё спрашивают, ем ли я.
— Представляю, я навсегда травмировал твою маму, когда ты отправила ей фото тех подгоревших блинов, — шепчу я с усмешкой. — Она сказала, что я никогда не буду главным поваром в доме.
— М-м. — Её большой палец рассеянно прокручивает. — Моя мама угрожала прилететь сюда, если я не отвечу в течение часа.
— Она бы прекрасно вписалась в компанию Хизер.
Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.
Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.
Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.
Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.
Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.
Затем внезапно канал меняется.
Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.
Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».
Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.
К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.
Паника хватает меня мгновенно. — Эм?
Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.
Нова.
Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.
— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.
Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.
Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.
— Прости, — дрожаще шепчет она.
— За то, что скучаешь по своей собаке?
Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.
А я?
Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.
Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.
Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.
Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас — всё, что осталось.
Глава 41
ДЖУД ГРЕЙВЗ
Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.