Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.
Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.
Я наклоняюсь к ней, понижая голос. — Ты в порядке?
Она слишком быстро кивает. — Ага.
Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.
Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. — Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, — тихо говорит он.
Я безучастно смотрю в пустоту. — Звучит увлекательно.
Его глаза на мгновение мелькают ко мне. — Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.
Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.
Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и Нико смогли восстановить с флешки Нолана, спасает мою задницу.
Я сижу и слушаю, как незнакомцы объясняют моё насилие через юридическую терминологию, пока моё колено бесконтрольно подпрыгивает под столом. Это похоже на просмотр вскрытия моей собственной жизни.
Время от времени я засовываю руку в волосы и смотрю на Эмму, просто чтобы заземлиться. Потому что часть меня всё ещё ждёт, что кто-то просто встанет и скажет это.
Монстр. Убийца. Психопат. Трус. Демон.
Эмма даёт показания лишь недолго. Леви тщательно подготовил её заранее, сказав отвечать кратко, но слышать её голос заставляет моё сердце болеть.
— Да, — тихо говорит она, когда её спрашивают о контроле Нолана над нашей средой. Её пальцы нервно переплетаются на коленях, прежде чем она заставляет себя продолжить. — Нолан контролировал каждый аспект жизни Джуда. Я видела, как Джуд боялся Нолана. — Она замолкает. — Он был убийцей. И много кому угрожал.
В комнате тихо, пока мы слушаем. Адела упомянула, что лучше всего будет представить всё так, чтобы Нолан был ответственен за все убийства, которые я совершил в Штатах. А когда он стал небрежным и разозлил Алексея в Москве, его убили. А затем меня забрали как его новое ценное достояние.
Нолан — мёртвый козёл отпущения.
Эмма сглатывает. — Мне было слишком страшно говорить. Потому что Нолан знал, кто я, и мог убить меня. Джуд защитил нас, уехав с ними в Россию. Но я… — она замолкает. — Я не могла отпустить его. Поэтому мы отправились искать его, не подозревая, что Алексей хуже, чем Нолан когда-либо был.
Что-то в том, как она это говорит, заставляет весь зал замереть.
Я опускаю взгляд, челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.
Позже вызывают Аделу, она держится с той же уверенностью, что и всегда. Рэйф смотрит на неё всё время, его пальцы медленно барабанят по бедру, пока она говорит.
Восстановленные файлы представляются постепенно. Имя Влада всплывает снова и снова в документации, каждое упоминание уводит зал суда всё дальше от нарратива, который изначально построили СМИ вокруг меня. Потому что внезапно это уже не о музыканте, публично срывающемся.