Уголок её рта слегка приподнимается, прежде чем она наклоняется через центральную консоль и целует меня в щёку. — Ты в порядке, — шепчет она.
Я киваю, но мои пальцы всё ещё нервно сжимаются на бедре, прежде чем я наконец заставляю себя открыть дверь. Эмма идёт рядом по каменной дорожке к крыльцу, пока мой пульс бьётся сильнее с каждым шагом. Потому что внезапно я думаю только о том моменте, когда они посмотрят на меня и действительно увидят меня снова.
Не версию с обложек журналов или искажённую версию из интернета во время суда.
Меня.
Сына, который исчез в зависимости, насилии, крови и плене так полностью, что даже он перестал узнавать себя.
— Они уже знают, — мягко говорит Эмма, читая мои мысли с точностью. — И они всё равно любят тебя.
Это почти делает хуже. Когда мы впервые вернулись в Сисайд, я не хотел видеть свою семью, пока не получу помощь. Рэйф был очень настойчив, чтобы я пошёл на терапию, этот безумный ублюдок. Так что Эмма приехала сюда и всё объяснила моим родителям. Рассказала им о том, через что я прошёл. Всё.
Огни внутри дома тепло светятся сквозь огромные передние окна, когда мы достигаем ступенек крыльца. Я уже вижу движение глубже в гостиной.
Затем входная дверь распахивается, и появляется моя мать. Рейчел Грейвз стоит застывшая в дверном проёме, её длинные чёрные волосы падают на одно плечо, голубые глаза впиваются в мои с такой интенсивностью, что физически больно выдерживать её взгляд. Она выглядит красивой, такой же, какой была всегда, но в её выражении горе. Блядь, я причинил столько вреда этой удивительной женщине.
Я ненавижу себя.
Её рука летит ко рту, а за ней появляется Ванесса, её собственные голубые глаза уже наполняются слезами. Затем мой отец появляется за ними обоими, более широкий и устойчивый, его ореховые глаза полностью сосредоточены на мне.
Сначала никто не говорит.
И я клянусь на одну ужасную секунду, мне снова семнадцать, я стою перед людьми, которых люблю, в ужасе, что они наконец осознают, что что-то внутри меня фундаментально неправильно.
Затем моя мать ломается. — О, милый, — дрожаще шепчет она.
Звук её голоса уничтожает меня мгновенно.
Она пересекает крыльцо так быстро, что я едва успеваю среагировать, прежде чем её руки обхватывают меня, притягивая крепко, пока рыдание вырывается из её груди. Её руки сжимают заднюю часть моей куртки.
И вдруг я тоже не могу дышать. — Привет, мам, — выдавливаю я слабо, мой голос ломается.
Её пальцы скользят в мои волосы так же, как когда я был младше и болен, или напуган, или убит горем из-за чего-то маленького. — О боже, — тихо плачет она у моего плеча. — Ты дома. Ты наконец дома. Мой милый мальчик.
Слова делают моё сердце тяжёлым. Я дрожаще киваю ей, потому что физически не могу выдавить слова сквозь давление в горле.
Ванесса обхватывает нас обоих, открыто плача, даже не пытаясь держаться, и внезапно мы трое переплетены под светом крыльца, пока океанский ветер мягко развевает наши волосы.
— Ты напугал меня до усрачки, — разбито шепчет Ванесса, отстраняясь достаточно, чтобы схватить моё лицо обеими руками.
Слабый смех вырывается из меня сквозь слёзы. — Прости.
— Нет, — плачет она сильнее. — Не извиняйся за то, что пережил это, Джуд. Я так, блядь, счастлива, что не потеряла ещё одного брата.
Я резко отвожу взгляд, дрожащей рукой проводя по лицу, пока моя грудь неровно вздымается под курткой. Часть меня всё ещё ожидает отвращения после всего. Вместо этого моя семья смотрит на меня так, будто они почти потеряли меня.
Затем мой отец выступает вперёд. Аларик Грейвз всегда нёс в себе эту восхитительную устойчивость. Даже когда я рос, он был тем человеком, который делал хаос управляемым, просто входя в комнату. Я провёл большую часть жизни, желая быть похожим на него, никогда по-настоящему не признавая этого вслух. Сейчас его глаза сияют, когда он смотрит на меня. Затем он притягивает меня в свои объятия, не говоря ни слова. И почему-то это наконец ломает то, что осталось от моего контроля.
Потому что мой отец всегда олицетворял для меня силу, и теперь его руки крепко обхватывают меня, пока я разбиваюсь о него.
— Я держу тебя, — тихо говорит он у моего уха.
И рыдание, которое вырывается из меня после, чувствуется так, будто оно может расколоть мои рёбра. Годы горя, ужаса и стыда вырываются из меня. — Прости, — выдавливаю я в его плечо. — Мне так, блядь, жаль.
Мой отец отстраняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, его выражение болезненно сжимается. — За что? — тихо спрашивает он. Его челюсть сжимается. — Ничто из этого не было твоей виной, Джуд. Я… я просто так счастлив, что не потерял ещё одного сына.