Майк касается моего локтя. — Время, — мягко говорит он.
— Готовы, мальчики? — спрашивает Ками, перекидывая бас-гитару через плечо.
Я киваю, поправляя свою. А затем мы двигаемся.
В тот момент, когда я выхожу, мир разрывается звуком. Это живая, ревущая волна шума, которая бьёт по нам сильно. На секунду я застываю между тем, кем был, и тем, кем пытаюсь стать.
Свет взрывается над тысячами лиц, и где-то в этом огромном пространстве я слышу своё имя. Финник начинает вступительный бит, Ками следует, Майк вливается позади нас как наше ровное сердцебиение.
Мы снова Dissonance.
Мы те, кем всегда должны были быть в этот момент. Хотя ужасный человек мог свести нас вместе, наша связь будет жить вечно, даже после его смерти. Я смотрю на них всех, даря самую чистую улыбку, на которую способен, прежде чем наконец отворачиваюсь.
Первая песня звучит, и толпа отвечает мгновенно, голоса поднимаются волнами, и я вижу, как они уже подпевают знакомые части. Эмма, Хизер и Адела поют во весь голос. Я не смотрю на свою девочку слишком долго. Если я посмотрю, я развалюсь. Но я всё равно вижу её. Я всегда вижу. Между куплетами я улавливаю её фрагменты.
Мы проходим через песни, как память, вшитая в звук, старые треки, которые когда-то были побегом, а теперь стали возвращением, песни, перестроенные из того, что когда-то было сломано, и с каждой из них толпа становится меньше похожей на аудиторию и больше похожей на общий пульс. Будто все здесь решили чувствовать всё сразу, вместо того чтобы что-то сдерживать. Настоящие фанаты, которые любили нас с самого начала, которые пели наши тексты через все взлёты и падения своей жизни.
Какая красивая, смиряющая вещь.
Затем всё меняется после нашей четвёртой песни, когда я указываю на правую сторону сцены.
Александра Нортон, главная вокалистка Echos, выходит на место рядом со мной, её присутствие мгновенно меняет атмосферу. Её чёрные волосы спадают на плечи, яркие голубые глаза отражают свет над головой.
Моё сердце наполняется в тот момент, когда первые ноты «Shadow of the Day» разносятся над побережьем, потому что внезапно концерт перестаёт быть просто концертом. Это горе, разворачивающееся публично под звёздами. Именно так, как я хотел.
Я стою там секунду с рукой, крепко сжимающей микрофон, пот остывает на затылке, пока океанский ветер движется по моим волосам и несёт солёный воздух через сцену, и внезапно меня поражает осознание того, что так много людей здесь понимают, почему эта песня так важна для меня.
— Эхос присоединится ко мне, чтобы исполнить её кавер на «Shadow of the Day» группы Linkin Park, в честь покойного Честера Беннингтона и прекрасных душ, которые… которые ушли слишком рано.
Александра нежно улыбается мне, и Ками встаёт рядом с ней.
— А также наша финальная песня вечера. Я написал её. — Я замолкаю, проглатывая ком в горле. — Вы все знаете, через что я прошёл, — говорю я, мой голос грубее теперь.
Площадка полностью затихает.
— Эта индустрия может быть удивительной, — осторожно продолжаю я. — Но иногда люди пользуются мечтателями. Художниками. Теми, кто просто хотел создать что-то красивое. — Я сглатываю раз.
Мои лёгкие внезапно отказываются полностью расширяться.
— Но сегодня вечером речь не о том, что случилось со мной. — Я мельком оглядываюсь на свою группу. На свою семью. — Речь о людях, которые остались.
Эмоция мгновенно отражается на лице Майка.
Я заставляю себя продолжить. — И о людях, которые не остались.
Тишина, которая следует, кажется огромной. И где-то за пределами софитов, звёзд и бесконечной океанской тьмы, мне кажется, что каждая потерянная душа тоже слушает.
А затем начинается музыка. И всё после этого становится чем-то большим, чем любой из нас в одиночку. Эхос подходит ближе ко мне, и когда она начинает петь своим интимным голосом, что-то внутри моей груди открывается. Ками тихо присоединяется к ней в гармонии, гитара Финника вибрирует через динамики. А за мной Майк отбивает медленный, ровный ритм на барабанах.
Толпа начинает петь до того, как мы достигаем припева. Сначала не громко и не в том хаотичном ключе, в котором толпы обычно кричат тексты на концертах, а тихо. Тысячи голосов сливаются под звёздами, когда всё больше и больше огней поднимаются в воздух, пока весь амфитеатр не начинает светиться против темноты, простираясь до самых скал, нависающих над океаном.
И стоя там, посреди всего этого, я вдруг вспоминаю, как мне был двадцать один год, и я слушал эту песню в одиночестве в тёмных номерах отелей, достаточно обдолбанный, чтобы не чувствовать, как я разваливаюсь на части.