Слава богу.
Я здесь уже несколько дней, и ничто не чувствуется правильным. Ни моё тело. Ни моя голова. Я так долго хотел их — хотел её — пока меня разрывали на части снова и снова. Я держался за это. За Эмму, Майка, Хизер, за всё, что казалось светом в бесконечной, блядь, тьме.
И теперь я здесь. И я чувствую… ничего.
Почему я ничего не чувствую?
Я ненавижу это. Ненавижу, что, когда я смотрю на женщину, которую люблю, что-то внутри меня отшатывается, будто она угроза. Будто она то, что причинит мне боль, когда мой мозг и сердце знают лучше. Но моё тело…
Моё тело больше не слушается меня. Алексей взял ту нить, соединяющую мой разум и тело, между пальцами и перерезал её.
Адриана тоже выглядит как дерьмо. Я честно удивлён, что Майк ещё не всадил ей пулю в голову. Может быть, он ждёт.
Я переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, и впервые боль не разрывает меня на части. Ни холодного пота, пропитывающего простыни, ни тошноты, скручивающей желудок в узлы. Просто эта странная, хрупкая тишина. Должно казаться облегчением, но это не так. Потому что теперь ничто не отвлекает меня от того, что в моей голове. Алексей не просто причинил мне боль или сломал меня. Он перестроил меня во что-то другое, вырезал всё, что осталось от моей души, и заменил это монстром, который слушает, реагирует и подчиняется.
И самая мучительная, ужасающая часть?
Это сработало.
Медленный вздох выходит из лёгких, когда я смотрю на потолок, мои мысли скользят, путаются. Без наркотиков всё чувствуется острее, даже когда притуплено. Я не был трезв так долго, что даже не знаю, что реально. Это кто я теперь без них? Или это то, что он оставил?
Жить с чувствами — как видеть мир в цвете. Большинство людей просыпаются, утопая в нём, даже не осознавая. Золотой свет сквозь окна, смех, окрашивающий комнату в осколки жёлтого, или руки, тянущиеся к тебе в темноте, потому что они хотят, чтобы ты был рядом. Но мой мир был пеплом так долго, что я едва помню, как выглядел цвет. Ничто не достигает меня. Всё просто… проходит сквозь меня.
Я должен ненавидеть это. Думаю, часть меня ненавидела. Теперь мне просто… всё равно, наверное. Иногда я задаюсь вопросом, не сломалось ли что-то во мне много лет назад, и никто не заметил, кроме меня. Как часы с разбитыми шестерёнками, которые всё ещё пытаются тикать. Эта мысль делает меня грустным. Может быть, однажды я снова найду ритм. Или я исчезну в земле именно таким, неся тот же бесцветный груз, который превратил всё хорошее в серое.
Мой взгляд скользит, останавливаясь на маске, стоящей на комоде через комнату. Я не могу до неё дотянуться, но кажется, что она всё равно смотрит на меня. Эта чёртова штука помнит всё, что я делал, пока носил её. Моя челюсть сжимается, и я отворачиваюсь от неё, заставляя себя закрыть глаза.
Дыши. Просто дыши.
Я не маска. Маска — не я.
Но всё равно чувствуется, что мы одно и то же.
Мои мысли прерываются, когда дверь распахивается. Мои глаза устремляются к ней и останавливаются на ней. Вздрагивание случается до того, как я успеваю подумать. Мои мышцы напрягаются, грудь сжимается, будто меня только что ударили в рёбра.
Блядь.
Я ненавижу, что сделал это. Потому что я знаю её. Я знаю её. Но моё тело реагирует так, будто не знает.
— Джуд, — говорит она, входя, её голос осторожен.
Майк прямо за ней.
Что-то не так. Моё внимание сразу переключается на него, потому что так легче. Потому что он не заставляет мою голову чувствовать, будто она раскалывается.
— Что-то случилось, — продолжает она. — И ты заслуживаешь знать.
Моя челюсть сжимается, когда я приподнимаюсь, цепь на запястье тихо звенит от движения. Я держу глаза подальше от её лица, позволяя им зависнуть где-то около её плеча. Куда угодно, только не на её лице.
— Тогда скажи, — говорю я, мой голос грубее, чем я ожидал.
Пауза, которая кажется слишком долгой. Майк двигается за ней, и я вижу выражение его лица. Он теряет самообладание, я вижу.
— Что? — рявкаю я, резче теперь. — Просто скажи.
Эмма выдыхает, и я слышу, как дрожит этот выдох. И тогда это действительно доходит. Что бы это ни было…
Это плохо.
— Алексей обнародовал видео, — тихо говорит она. — Публично.
У меня падает желудок. — Видео чего?
Ещё одна пауза. Затем тише. — Того, как ты делаешь что-то ужасное.
Мои пальцы впиваются в простыни, хватка крепчает, когда холодный, ползучий ужас начинает подниматься по позвоночнику. — Нет, — бормочу я, качая головой раз. — Что я сделал?
Никто не отвечает сразу. И я вдруг предполагаю худшее. Потому что вспышки нежелательных воспоминаний врезаются в мой разум. Все те, которые я так отчаянно хочу забыть. Кровь на руках, звук, когда перерезаешь чье-то горло. Голоса и лица, которые я больше никогда не хочу слышать или видеть.