Я снова смотрю на экран. Джуд снова дрожит, голова падает вперёд. — Тогда мы выкопаем его, — бормочу я.
Рэйф изучает меня мгновение, прежде чем снова перевести внимание на мониторы. — Так депрограммирование не работает, — говорит он.
Моя челюсть сжимается. — Тогда объясни.
Рэйф откидывается, скрещивая руки. — Ты не удаляешь обусловливание, — говорит он. — Ты заменяешь его.
Я хмурюсь, снова глядя на него. — Что?
— Его мозг научили связывать определённые стимулы с определёнными реакциями, — добавляет он. — Ты не стираешь это. Ты вводишь новые ассоциации через повторение, последовательность и контроль. Наш маленький терапевт знает это. Она понимает, насколько это может быть тяжело.
У меня падает желудок по мере того, как он говорит. — Сколько времени?
Рэйф не отвечает сразу.
На экране Джуд тянется к маске на столе, но цепи не позволяют ему дотянуться.
— Зависит, — говорит Рэйф наконец. — От того, насколько глубоко это ушло.
Мой взгляд остаётся прикованным к Джуду и к тому, как он двигается. — А если это слишком глубоко? — спрашиваю я, боясь услышать его честный ответ.
Рэйф молчит секунду, но это слишком долго. — Тогда мы не вернём его.
Слова пронзают моё сердце, когда я смотрю, как Джуд вбивает плечо в стену, будто пытается вырваться из собственного тела. — Нет, — говорю я себе под нос, качая головой.
Не случится.
Не после всего, через что мы прошли.
Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, когда я смотрю на экран, отказываясь отводить взгляд. — Мы вернём его, — говорю я громче.
Я не знаю, говорю ли это Рэйфу или себе. Или сломанной версии моего лучшего друга, разрывающей себя на части по ту сторону стены. Я не осознаю, что двигаюсь, пока уже не оказываюсь на полпути к лестнице. — Мне нужен воздух, — бормочу я, но не жду ответа. Если я останусь там ещё на секунду, я сорвусь. Лестница скрипит под моим весом, когда я поднимаюсь через две ступеньки, дыхание частое.
Адриана без сознания на диване, одна рука свисает с края, волосы разметались по лицу. Она не шевелится, когда я прохожу мимо. На секунду я замедляюсь, мой взгляд задерживается на ней.
Она предупреждала нас. Она сказала нам, кем он стал.
Блядь.
Я отвожу взгляд. Я не могу с этим справиться сейчас. Я продолжаю идти, направляясь прямо в заднюю часть дома. Я сейчас взорвусь. Но я не хочу никого будить, особенно Эмму. Раздвижные стеклянные двери отражают искажённую версию меня, когда я тянусь к ручке — бледный, измождённый, будто я не спал несколько дней. Дверь открывается, и холодный воздух устремляется ко мне, быстро охлаждая перегретую кожу.
Я засовываю ноги в ботинки, не думая и выхожу, тихо закрывая за собой дверь. Снег снова падает, достаточно, чтобы покрыть всё белым. Он мягкий и тихий, когда дрейфует сквозь темноту. Луна даёт достаточно света, чтобы видеть очертания деревьев… и за ними реку.
Я начинаю идти. Я не помню, чтобы принимал решение. Моё тело просто двигается, ботинки мягко хрустят по тонкому слою снега. Становится холоднее, чем дальше я ухожу от дома. Или, возможно, это просто ледяное чувство грёбаного ужаса теперь переливается через край. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, челюсть сжата, давление в груди нарастает, которое я не могу больше сдерживать.
К тому времени, как я достигаю линии деревьев, оно уже прорывается.
Я едва добираюсь до ближайшего дерева, прежде чем ноги подкашиваются. Моё плечо с силой ударяется о ствол, кора царапает кожу сквозь рубашку, когда я опираюсь, одна рука поднимается, чтобы схватиться за него, будто это единственное, что может удержать меня на ногах.
И затем всё рушится. Всё… обрушивается. Дикий, сломанный звук вырывается из меня, и я складываюсь в него, прижимаясь лбом к ледяной коре, тело трясётся.
— Блядь… — Мой голос срывается, растворяясь в чём-то, что я даже не узнаю.
Я плачу.
Это вырывается из меня волнами, грудь вздымается, дыхание сбивается так сильно, что кажется, будто лёгкие рушатся сами в себя. Моя хватка на дереве крепчает, когда всё обрушивается сразу.
Джуд.
Блядь.
Я зажмуриваюсь, но это не помогает. Я всё ещё вижу, как он двигался, почти как грёбаный зомби, дёргающийся. И как он смотрел на эту тупую маску.
Мой желудок скручивает. — Его нет, — выдавливаю я, слова разбиваются, как только покидают рот. — Его, блядь…
Я даже не могу сказать это. Не могу.