Я лет с трех в городе уже путалась у старших пацанов под ногами, в их игры напрашивалась. Подросла, стала врать, что соседки по коммуналке на меня напраслину возводят, сваливают на маленькую все происшествия. Но ведь что-то послужило толчком к такому поведению? Не сама же я всё это придумывала?.. Или утверждала, что сделала плохое нечаянно. А ответ был один: «За нечаянно бьют отчаянно». По «результату» наказывали.
Услышав знакомую с детства фразу, Лена понимающе рассмеялась.
– Думаешь, рухнула сегодня в трясину бесполезного самообличения?
«Собственно, в ее нынешнем положении самобичевание и жалость – это нормально. Правда, время выбрала не самое неудобное», – с привычной иронией отметила Лена, но взглянула на подругу ласково и ободряюще.
– Вечно взбрыкивала, передразнивала всех, нарывалась на скандалы, потому как мне непременно надо было спорить, доказывать, защищаться. Бабка пока выломает прут или занесет руку для шлепка, а меня уже и след простыл. Вьюном вывернусь, скороговоркой выбрешусь. Признаваться в шалостях и проделках никогда не торопилась, потому что сухой из воды часто выходила и гордилась этим. Мне казалось, что наказание всегда несоизмеримо с виной. Вот и избегала его. И ведь не терзалась, не тратилась сердцем. Напротив, хвалилась проступком как геройством, считала, что он возвышает меня в моих глазах и в глазах дружков. И все мне было нипочем.
Нет чтобы загладить свою вину. Бывало, в пригороде грядки чужие истопчем, разворотим с хулиганистыми ребятами с Некипеловки или Каменки, и тайно ликуем. И еще оправдание себе находили, мол, сами напросились на экзекуцию, нечего было нас ругать и воспитывать. Утверждали свою правоту излюбленной фразой: «Не сойти мне с этого места». Торжествовали, восхищались собой, знанием своих пакостливых тайн. Воображали себя выше, интересней всех прочих ребят. И в деревне я плохих мальчишек находила и хороводилась с ними.
– А я не понимала, почему в твоей компании младшие мальчики на улице беспрекословно подчинялись старшим, так же, как издавна заведено повиноваться родителям в семьях. Почему старшие говорили с ними повелительным тоном, будто имели на это право, и те слушали их покорнее, чем родителей? Ведь не старшим братьям подчинялись, чужим пацанам. С меня было достаточно домашнего «хомута» и навешивать на себя зависимость еще и от какой-то там сомнительной компании я категорически не желала. Я хотела хотя бы на улице быть свободной от чьего бы то ни было гнета.
– Я понимала, что извиняться перед родителями можно только за малые проступки, и уже не ждала прощения. Я не видела дороги назад, потому-то была непрошибаемая и училась кое-как. А вот тебе мне совестно было врать. Рядом с тобой я казалась себе нелепой, никчемной, жалкой. Не возражай, – с горькой усмешкой добавила Инна.
– Если бы ты с рождения попала в деревню, возможно, не пришлось бы тебе проходить столь тернистый путь становления и взросления.
– Свинья всегда грязь найдет, – критически восприняла Инна попытку Лены оправдать ее детско-отроческие «вывихи».
– Раскрепощенная была. По-своему самоутверждалась. Важен не поступок, а намерения, с какой целью он совершался, – заметила Лена.
Мелькнула неожиданная мысль: «Предстоящая скорая смерть сейчас рассматривается ею как акт недопустимости самоутверждения?»
– Внесу твое заявление на счет своей доброй памяти, как в банк, чтобы пред вратами…
Я была наглой девчонкой, которая могла что угодно сказать, про что угодно спросить. Мать, бывало, злится, мол, говори да не заговаривайся. Но я еще больше распалялась, а потом убегала от наказания в лес огородами, как раньше говорили, задами. Иногда страх вязал по рукам и ногам, а я все равно… Мать в след мне орет: «Вот влипнешь по самые уши, задашь работенку милиции, и песенка твоя спета». А я упорно стою на своем и горжусь своей способностью ей противостоять. Не боялась остаться за бортом жизни. Глупая была, стервозная.
– И тем более ценна твоя победа над собой.
– И взрослой ни чинов, ни званий не признавала. Отпугивала всех своей резкостью и категоричностью. А ведь на самом деле смелой не была. Так, пустая бравада, прикрытие. Вскипала из-за пустяков. Иногда это была решимость отчаяния, иногда от смятения бузила. Никогда не противилась искушению излить свой гнев.
– И, тем не менее, глупые детские наклонности типа бессмысленной непредсказуемой жестокости больше не заявляли о себе.