– А у меня любовь к рисованию начиналась с клякс в тетрадях по чистописанию. Я их преобразовывала в разнообразные картинки. Конечно, доставалось за художества. Еще я стихи твои помню.
– Сначала они были защитой моей души, позже проза выполняла эту функцию. В ней я выплескивала бушевавшие во мне эмоции. Тогда я этого не понимала, не приходило в голову. Я просто беспрерывно говорила, говорила. Записывать времени не было. Жаль, конечно.
– А помнишь первое знакомство в десятом классе с чудом техники – магнитофоном! Вы с братом быстро разобрались с кнопками, и ты ради хохмы спела «Если вас бутылкой треснуть по затылку».
– Отец пришел из школы, изучил инструкцию, попробовал запись, воспроизведение и вдруг услышал мой голос. Мать была в восторге, и я не получила «нахлобучку» за пошлые слова переделанной под блатную прекрасной песни «Пять минут». А в городе даже в бедных семьях уже были телевизоры.
Аня неожиданно приподнялась, цыганским передергиванием плеч сбросила с себя простыню, оглядела комнату мутными глазами, сонно скользнула бессмысленным взглядом по лицам подруг и рухнула на постель. И сразу, обняв подушку, уснула.
«Какая у нее странно обреченная деформация лица даже во сне», – отметила про себя Лена. Она выждала, пока до нее донеслось тихое похрапывание, и продолжила свою мысль:
– Алла уже в детстве выглядела головокружительно, вызывающе, немыслимо счастливой. Помнишь, рассказывала нам, как училась в музыкальной и художественной школах, ездила в Москву, в Ленинград и Киев, ходила в музеи и театры. Вела жизнь, богатую позитивными впечатлениями. У нее была советская, но буржуазная семья.
– Ради форса напускала на себя деловитую озабоченность или, чтобы не светиться излишествами, экстравагантно прибеднялась. Как-то пошутила, мол, сама себе завидовала. Она – не счастливое исключение. Просто в городе жила. А мы с тобой видели перед собой коровники, свинарники, пьяных трактористов, шоферов и усталых женщин в замызганных, засаленных ватниках. Мы с тобой были Брижит Бардо и Мэрилин Монро в резиновых сапогах!
– Аллино первое место в рейтинге счастливцев среди наших друзей никто и не оспаривает. Уровень жизни, прекрасное воспитание, достойный круг общения. Судьба благоволила ей. И все же недоброжелатели шептались: «Так ли безоблачно ее счастье?»
– Некому было разоблачить и посрамить сплетников. Меня там не было! Можно подумать, они знали о ней больше, чем говорила ее внешность.
– Я так и не научилась отдыхать, развлекаться, радовать себя и других. Это плохо, – задумчиво сказала Лена. – Только теперь с внуком пытаюсь этому учиться.
– Но ведь бабушку ты удивляла и радовала.
– Чем? Опять же хорошей работой, помощью.
– А я слова Черчилля в детстве услышала и на вооружение взяла. Я не стояла, когда можно было посидеть, и не сидела, когда можно было полежать. Думала, сто лет проживу.
– Не оговаривай себя. Взрослой вкалывала будь-будь. Без ложной скромности могу утверждать, что мы с тобой жили по принципу Льва Ландау «Стремись к невозможному – получишь максимум». И не просчитались. Помнишь, радости не было границ, когда нам что-то удавалось. Я и сейчас отчетливо представляю эти прекрасные моменты. Само собой были и промахи, но они случались нечасто. И мы всё делали, чтобы они со временем обернулись победой. Нам самолюбие не позволяло, чтобы нас оттесняли на обочину.
– Мы не перекладывали свои проблемы на чужие плечи. Сами расплачивались за свои ошибки, сами выкорчёвывали свои обиды.
Лена опять бабушкино детство вспомнила.
– С какими счастливыми глазами она рассказывала мне об органе! Папа ее совсем маленькой на концерты возил. Он земским доктором был. Родители погибли, и она малолетней оказалась в деревне на попечении дяди. Оставила школу, по дому работала, батрачила на помещика. Единственной ее радостью была церковь. Вспоминала: «Бывало бегу с барского поля, ног под собой не чуя. В речке обмоюсь и скорее в храм к заутрене, чтобы не опоздать ни на минуточку, успеть глоточек радости получить. (Во сколько же она вставала?) Свой огород обиходила после господского. Иначе забьет до полусмерти».