– В первоначальном варианте дважды присутствовала фраза «Чёрт возьми!». Мне казалось, что она вносила в содержание легкость, некоторую пикантность и особенный аромат, придавала беспечность и милую ироничность. Экспромт звучал сочнее, ярче. Но Лариса ее вычеркнула. Она, видите ли, режет её интеллигентское ухо! Побоялась, что тонкие и изысканные женщины почувствуют в этих, из души рвущихся словах, некоторую вульгарность. Зря отмела мой совет. Она посчитала, что облагородила текст! В ущерб искренности и эмоциональности?! Я выступила на их защиту, но не убедила, даже когда прочитала ей удивительно подходящее ситуации стихотворение. Хозяин – барин, сдалась я, и больше не стала приставать.
– Какое стихотворение? Прочти, – заинтересовалась Лена.
– Убила наповал!» – грустно рассмеялась Лена. – Две порции «коньяка» за один присест – это перебор! И как поразительно перекликаются женская проза и мужская поэзия, а значит, женские и мужские желания! Но… не возможности.
Инна подумала: «Вот и Ленка такая. Всегда элегантно, со вкусом одета, иногда даже шикарно. Ну, прямо вся из себя! Но в пределах разумного. Любит строгий сдержанный английский стиль, пастельные тона. Одеждой декларирует свое отношение к самой себе и окружающим. У нее мало вещей, но все великолепные, эффектные, изящные. Даже теперь, когда она пополнела. Каждая вещь будто прикипает, прирастает к ней. А я люблю яркое разнообразие. И я тоже по-своему элегантна! Кому что. А как насчет рюмашки и макияжа? Очень даже в меру.
Что это с Леной? Какие чувства пробудило это письмо, что всколыхнуло в ее душе, о чем заставило призадуматься? Что натолкнуло ее на грустно-восторженное восклицание? Будто испустила крик боли. Давно не позволяла себе быть раскованной, легкой, лучезарной? О это постоянное кружение дел, забот и ответственности, редко позволявших ей чувствовать себя женщиной яркой, ослепительной, шикарной! Может, ей стало жаль быстро скачущих лет? Вспыхнула горьким огоньком обиды тоска по быстро прошедшей молодости? Нет, это ей не свойственно. Просто устала и немного загрустила».
– С возрастом женщина познает все свои слабые и сильные стороны, и, если она умеет себя подать, в ее глазах появляется такое, мимо чего не может спокойно пройти ни один мужчина, – чуть кокетливо и загадочно произнесла Инна.
– Лена, помнишь, мою близкую подругу Валю Волкову? Это она прислала мне стихотворение. Прочитав Ларисино письмо, она сказала мне по телефону с грустью:
«От этого послания у меня возникло щемящее чувство то ли обиды, то ли горькой досады. Для меня оно не грустно-шутливое, а, пожалуй, пронзительно-печальное. Девочек надо баловать. Они должны хоть в детстве чувствовать себя принцессами! И девушка с юных лет должна сиять, благоухать, быть здоровой и счастливой! Жизнь колошматила и выколачивала из нас всю женскую суть. Нам редко приходилось вспоминать о том, что мы женщины. Да еще какие! Если только какой-нибудь внимательный мужчина сделает милый комплимент... От мужей их не услышишь».
А я подпела ей в унисон:
«Как-то рассказала своему мужу, что начальнику нравится взгляд моих глаз – тот на празднике после армянского коньяка был излишне откровенен, – так он бросил мне пренебрежительно, мол, когда отметить больше нечего, хвалят глаза. Брякнул и даже не заметил, что оскорбил и обидел. Я возмутилась, так он такую ахинею понес, что я не рада была, что затеяла этот воспитательный ликбез».
И Лена, улыбаясь, вспомнила:
– Работала я первый год после института. На Восьмое марта получила грамоту за первое место по пулевой стрельбе. Спускаюсь со сцены, а наш председатель профкома – обаятельнейший человек! – и говорит во всеуслышание: «Мужчины, будьте осторожны, не попадайте под обстрел прекрасных глаз нашей чемпионки. Иначе живыми не уйдете!» Чувствую, уши мои загорелись. Но было приятно. Ты права. Надо баловать (но не забаловывать!) детей, больше хвалить, радовать. Особенно девочек. Потому что неизвестно, как сложится их взрослая жизнь. Чтобы было им что вспомнить, на что опереться, если вдруг замаячит на горизонте беда.