Среди всего этого процесса возвышается один громадный факт, а именно соглашение между миром и церковью, явившееся фактически предательством церкви бедных — богачам. Долгое время церковь противопоставляла себя как общину святых всему мирскому, мир христианский — власти чванных и богатых господ. В церкви наоборот: последние считаются первыми, убогие становятся выше мудрецов, трудящиеся и угнетенные призываются туда для того, чтобы судить самих ангелов. В евангелии сказано: «Миром правят цари «и князья, а у вас да не будет так»5. Правда, церковь не восставала против мира: «Воздайте кесарево кесарю, а божие — богу»6, но это говорилось потому, что кесарь был от мира сего, настоящим князем которого является, по евангелию, дьявол, и что надо терпеть это, как известное проявление гнева божьего, и ждать настоящей правды, которая придет при втором пришествии Христа вместе с ним.
Но договор церковной и светской власти[.„] совершенно заполнил эту пропасть. Император Константин7, хитрый и жестокий политик и развратник, до конца своих дней называвший себя великим жрецом и только на смертном одре принявший христианство, что не помешало его церковным льстецам назвать его равноапостольным и святым, — из политического расчета, желая опереться и на христианское духовенство с его большим уже имуществом, и на христианскую массу с ее готовностью повиноваться и бесстрашием перед смертью, — предложил церкви связь для взаимной обороны.
В чем же она заключалась? В том, что государство должно было всячески поддерживать церковь, постепенно давая ей полную власть над всякими другими религиозными общинами и над верующими, что государство не только не препятствовало развитию церкви, но часто само давало церкви новые и новые дары, а церковь должна была возвеличить империю, ее бесчеловечную неправду, ее кровавые войны, ее гнусные суды, весь отвратительный клубок, противоречащий первоначальному братскому евангелию, жизнь и уклад мрачной Византийской империи.
И духовенство пошло на это.
Тогда и сам бог христианский был переделан. Первоначально бог христианский имел два доминирующих лика. Как бог–отец — это был отец всех людей, существо, полное любви, не только относящееся ко всем ровно (по евангелию — как солнце, дающее свет и добрым и злым), но даже самым явным образом склоняющееся на сторону простых сердец, на сторону бедняков. Говорится об этом чуть не на каждой странице евангелия. Стараются подняться до представления о нем как о чистом духе, у которого нет никакого человекоподобного образа, который вездесущ. Ничего общего ни с каким царем у этого бога, конечно, нет, он все собою наполняющий дух, для которого всяческая человеческая гордыня, всякое кровопролитие, всякое корыстолюбие и жадность есть прямая скверна.
Другим образом бога был Христос, сын плотника из Назарета, живший в большой бедности, преследуемый и мудрецами, и властями своего времени и в конце концов позорно распятый в качестве политического преступника. Бог вочеловечившийся выбрал для себя наиболее подходящий образ: бедняка, проповедника, агитатора, во имя очищения человеческого сердца и любви гибнущего. от козней священнников и царей. Конечно, такой бог не похож на бога, желанного для придворных и вообще власть и богатство имущих кругов. Поэтому образ бога был переделан.
Бог–отец стал изображаться в виде царя: седобородый царь в пурпуре и золоте, попирающий ногою землю, — точь–в–точь в костюме византийского царя. Он просто царь царей, т. е. самое главное начальство. И у него предполагается обширный двор. Его наследный принц Христос тоже стал изображаться в царских одеяниях. У него есть не жена, но что–то вроде жены, мать сына, дева Мария, владычица небесная. Затем целый штат приближенных святых, от самых больших до самых маленьких, из которых последние заведуют самыми крошечными департаментами, вроде охраны скота от болезней, специальностью по отысканию воров и т. д. Рядом с этим по другой линии идет штат ангелов, тоже от самых главных до самых маленьких, причем слово ангел означает не что иное, как вестник или курьер.
Так создано было понятие о небе как о блещущем великолепном дворце, с царской фамилией, вельможами и многочисленными слугами. Разумеется, церковное искусство пошло сейчас же по этому пути во всех отношениях: стали строиться великолепные храмы с золотыми главами, обкладывали золотом иконостасы и стены, одевали иконы святых в драгоценные митры и в драгоценные короны, церковные сосуды, церковные одеяния — все это блестело золотом, как на самых блестящих царских пирах.
Этим достигались две цели. Во–первых, бедняк, входивший в такой храм, чувствовал трепет и робость. Он понимал, что попал к высокому начальству, и дрожал. Он чувствовал, какая разница между ним, бедняком, и между тем могучим человеком в царской короне (митре) и в золотом мундире (епископское и архиерейское облачение настоящего даже времени есть не что иное, как копия с мундиров придворных тогдащних византийских царей), который вхож в алтарь, который разговаривает с богом почти запросто, большею частью на непонятном для него, мирянина, языке: у католиков — по–латыни, у русских — на церковнославянском.
Кроме такого возвеличения духовенства и оторопи в бедном человеке, а также, конечно, и раболепного восхищения перед блеском божественного дворца, этим достигалась и другая цель. Если бог ходит в золотых ризах и ест на золоте, значит, в этом ничего дурного нет. Почему же то же самое не делать и патриархам и царям?
На это церковное велелепие шли бешеные деньги.
ПРОТЕСТ БЕДНЫХ
Не все бедняки послушным стадом брели за епископом по этому отвергающему заветы евангелия пути. Даже среди тех, кого церковь называет святыми и своими учителями, были такие, которые гневно обрушивались на подобные явления. Так, на Востоке Иоанн Златоуст8 прямо говорил, что Христу могут быть противны дорогие церковные сосуды и драгоценные камни на утвари церковной, когда он» знает, что есть бедняки. «Как ты думаешь, — спрашивал Иоанн Златоуст в одной из своих проповедей, — если к тебе пришел голодный брат твой и ты не поставил бы ему никакой пищи на стол, а только расставил бы пустую серебряную посуду в большом количестве, — поблагодарил бы он тебя? Но Христос живет в каждом нищем брате твоем. Накорми его — вот настоящая заслуга перед Христом».
Иоанн Златоуст прекрасно понимал, что в глазах того бога, в которого верили первые христиане и к которому потянулись первоначально сердца бедняков, вся эта блестящая церковная утварь при наличии бедности и голода должна быть грубейшим противоречием и проклятым преступлением. Иоанн Златоуст говорил это без обиняков. Конечно, от власти ему за это пришлось не мало потерпеть. Духовенство же только потому признало его святым, что если бы оно окончательно отвернулось бы от бедных людей, то и массы отвернулись бы от него.
Так же точно и на Западе епископ Амвросий Миланский, считающийся святым, определенно заявил, что церковную утварь следует продавать, если какое–нибудь бедствие обрушивается на страну, ибо помощь бедным ставится гораздо выше какого бы то ни было церковного велелепия. Но эти высокопоставленные отцы церкви н& шли, конечно, так далеко в своем протесте, как бурные волны демократических ересей. Ересями считали всякое движение мысли и всякую попытку вернуться к евангелию. И такими ересями была полна вся история христианства. Все вновь и вновь, иногда с толстовской проповедью непротивления, смирения, погибая на кострах, иногда с оружием в руках восстают бедняки, стремясь очистить церковь от поповской скверны. Церковь обуревают два чувства: ненависть к этим протестантам и страх перед тем, что, перегнув слишком палку и слишком уйдя от заветов евангельских, можно сделать этих проклятых еретиков (до Льва Толстого включительно) слишком сильными, и поэтому церковь в таких случаях, когда прямо ставится вопрос о том, «имеют ли право бедняки на это имущество бедных», колеблется, и одни становятся прямо на точку зрения церкви, как опоры господствующих, а другим страшно порвать с традицией, что церковь есть все–таки, в конце концов, церковь бедных.