Людовико был в одной черной рясе, освободиться от доспеха было настоящим счастьем. Спина и ребра доставляли страдания, и он ерзал в кресле. Та пуля, которая поразила его в спину две ночи назад, оставила в доспехе вмятину размером с куриное яйцо, и несколько мгновений он верил, что убит. Ощущение оказалось волнующим. Он не испытывал страха, не испытывал сожаления. Он сознательно вызвал перед мысленным взором образ Христа на кресте. Он пробормотал слова покаяния. Он ощутил, как умиротворение снизошло на него. Но потом образ Карлы возник перед его глазами, любовь к ней затопила сердце, и вот тогда он ощутил страх. Страх, что его любовь никогда уже не найдет выражения. Вот какое жалкое чувство он испытывал, думая, что уже переселяется в вечность, но потом к нему подполз верный Анаклето, лишившийся своего прекрасного лица, и Людовико понял, что смерть все-таки не пришла за ним.
Мысль о Карле сжигала ему внутренности, словно огонь, под которым никогда не остывают угли. Однако же терпение в этом деле, как и в большинстве дел, само принесет ему спелый плод. Везению германца уже приходит конец. Да и Карла все-таки не побывала в его постели. Людовико услышал тяжелые шаги по коридору и тотчас же понял, кому они принадлежат. Он раскрыл на конторке Библию и сделал вид, будто погружен в чтение. Дверь с грохотом распахнулась. Людовико еще мгновение изучал страницу, затем поднял голову.
— А, капитан, — произнес он. — Вы раньше, чем ожидалось.
Лицо Тангейзера окаменело. За пояс был заткнут длинноствольный пистолет, и еще болтался в ножнах кинжал с рукоятью, украшенной драгоценными камнями в турецком стиле. Глаза горели жаждой убийства.
— Ампаро, должно быть, совершенно доверяет вам, если так скоро поведала все, что с ней произошло, — сказал Людовико.
За спиной Тангейзера возник Анаклето, он держал руку на рукояти меча.
Не оборачиваясь, Тангейзер произнес:
— Если твой мальчишка дорожит оставшимся у него глазом, пусть ведет себя осмотрительнее.
Людовико кивнул головой, и Анаклето исчез.
Тангейзер сунул руку под бригантину и извлек сверток, упакованный в навощенную бумагу. Он бросил его на конторку.
— Здесь четверть фунта опиума, с моими наилучшими пожеланиями, — произнес он. — Более чем достойная плата за то, чтобы ты больше не пугал девушку.
— Примите мои благодарности.
— Если ты заговоришь с какой-нибудь из женщин, если пройдешь мимо них по улице, если будешь шпионить за ними, если кто-нибудь из них проснется, произнося твое имя, ты сильно пожалеешь о том дне, когда решил покинуть Рим.
— Будем надеяться, что тогда все пройдет успешнее, чем в последний раз.
Тангейзер перегнулся через конторку. Людовико ощутил, как сжались его внутренности.
— Это будет не простое убийство. В следующий раз ты увидишь, как я буду купаться в твоей крови.
Тангейзер пристально разглядывал его какое-то время, показавшееся куда более долгим, чем сегодняшняя битва.
Людовико выдержал его взгляд не моргнув.
Тангейзер распрямился, развернулся и пошел к двери.
— Капитан! — позвал Людовико.
Тангейзер остановился и обернулся.
— Мне не хотелось бы становиться вашим врагом.
Тангейзер издал короткий смешок.
— Карла всего лишь женщина, одна из многих, — продолжал Людовико. — Во всяком случае, для вас. Если вы добиваетесь титула, я смогу выхлопотать вам такое высокое звание, по сравнению с которым ее титул покажется прозвищем рыботорговца. Многие герцоги начинали простыми солдатами, но святой отец щедр к тем, кто почитает его. Протяните мне свою руку, и даю вам слово, вы будете процветать.
— Стать одним из твоих прихлебателей? — переспросил Тангейзер. — Да я лучше съем кусок своего дерьма!
— Вы окажетесь в достойнейшей компании, уверяю вас.
— Должно быть, у этих господ обоняние похуже моего.
— Вы сомневаетесь в моей искренности? — спросил Людовико.
— Нет. Я плевал на нее. — Тангейзер нацелил палец ему в лицо. Этот жест был гораздо оскорбительнее, чем его слова. — Но послушайся моего совета: не будь настолько самонадеянным, чтобы сомневаться в моей искренности.
После чего Тангейзер развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.
Людовико взял сверток с опиумом. Значит, он все-таки не простой грубиян. Этот человек и сам строит какие-то интриги. Людовико ощущал это в воздухе, как моряк ощущает запах надвигающегося шторма. Вошел Анаклето. Глаз его устремился на сверток в руке хозяина. Людовико перебросил сверток ему.
— Ступай отыщи грека, — сказал Людовико. — Приведи его сюда, ко мне, после того, как французы разойдутся. — Анаклето посмотрел на него. Людовико кивнул. — Никодима.
Четверг, 23 августа 1565 года
Священный совет, крепость Святого Анджело
Оливер Старки окинул взглядом огромный стол совета и в дрожащем свете свечей увидел собрание благородных престарелых мужей в черных рясах. Все они были искалечены войной, все были готовы умереть в бою. Свежие шрамы обезображивали их лица. У некоторых не хватало пальцев, трое из них лишились кисти или руки. Отчаяние, несмотря на плачевное положение, было им не свойственно, однако никто из командоров, балифов и рыцарей Большого креста, присутствовавших на Священном совете, не ждал, что Религия одержит победу. Даже Ла Валлетт, по правую руку от которого сидел Старки, кажется, разделял их мрачное настроение. В воздухе висело почти осязаемое ощущение, что сегодня — последнее собрание высокопоставленных рыцарей в истории ордена. И вместе с этим чувством отравляющая разум меланхолия, будто надгробная песнь, исполняемая, но неслышная, растекалась по комнате. Никогда больше мир не увидит людей, подобных этим, думал Старки, ибо мир, в каком ковались эти герои, кончился. Они — последние.
Сегодня днем Великий турок снова предпринял массированную атаку. Никто из присутствующих здесь не мог вспомнить, сколько таких атак они уже выдержали и отбили. Дни, заполненные кровопролитием, измождением и тоской, растянулись в сознании каждого в бесконечную вереницу, словно бы война являлась главной причиной возникновения всего сущего, а страдания и испытания были всем, что только и имелось в мире. Благодаря божественному вмешательству — ибо это противоречило всякой военной логике — мусульмане в очередной раз были отброшены назад за политые кровью земли равнины Гранд-Терре. После чего решением большинства рыцарей Большого креста был созван совет, на котором рыцари изложили основные принципы новой стратегии. Отстаивать их идеи выпало Кларамону, командору из Арагонского ланга, и сорока семи младшим рыцарям.
— Фра Старки, — спросил Кларамон, — какие сведения содержатся в последнем списке личного состава?
Старки не было нужды заглядывать в упомянутый список, лежащий перед ним в числе прочих документов.
— Двести двадцать наших братьев пока еще способны держать оружие. Испанских солдат, джентльменов удачи и мальтийских ополченцев уцелело, наверное, около девяти сотен. Все ранены, некоторые серьезно. Почти три тысячи раненых не способны больше стоять на стене.
— А сколько погибших?
— Двести семнадцать братьев ордена. У испанцев и мальтийских ополченцев потери больше шести тысяч. Рабов погибло около двух тысяч. Простонародья — семнадцать сотен или около того.
— По моим собственным оценкам, — сказал Кларамон, — получается, что у неверных до сих пор имеется не меньше пятнадцати тысяч отличных воинов, возможно даже больше.
Старки не стал оспаривать эту цифру. Девяносто четыре дня турок уничтожали сталью, пулями, холерой, камнями и огнем, и в гораздо большем количестве, чем осмелился бы пожертвовать любой из ныне живущих полководцев, но численность врага по-прежнему оставалась ошеломляющей.