Промелькнула вспышка лунного света, когда Тангейзер опустил меч. По лезвию растекалась липкая темная жидкость. Тангейзер стоял, сжимая левой рукой пистолет, из дула которого поднимались последние серые завитки дыма. Его глаза были похожи на синие угли, горящие в глазницах, волосы растрепались, рот кривился, отчего он снова напомнил ей волка — на этот раз волка, которого застали рядом с его жертвой. И это сходство было не случайным: рядом, запутавшись всклокоченной головой в постромках, с блестящими подтеками той же темной жидкости на нагруднике, лежало тело возницы.
— Вам не больно, моя госпожа? — спросил Тангейзер, словно она вдруг подвернула ногу.
Карла покачала головой. Она смотрела на возницу. Она никогда еще не видела только что убитого человека.
— Этот человек мертв?
— Мертвее не бывает, моя госпожа.
Он помолчал, словно ожидая, что сейчас она упадет в обморок или доставит ему еще какую-нибудь неприятность. Тяги к первому она не испытывала и твердо решила не делать последнего. Карла просто не могла придумать, что подходящее случаю она могла бы сказать. Она подняла голову к усыпанному звездами небу.
— Какой прекрасный вечер, — решилась она.
Тангейзер удостоил небо взгляда ученого. Засунул пистолет за пояс.
— В самом деле, — согласился он, словно она сказала что-то более чем уместное. — Орион-охотник склонился к горизонту, Скорпион поднимается. Звезды благоволят к нам. — Он посмотрел на нее. — Боюсь, в отличие от людей. — Он указал на экипаж. — Священник там?
Она кивнула.
— Только я не знаю ни его имени, ни кому он служит.
— Его зовут отец Амброзио, служит он инквизиции. — Казалось вполне естественным, что он знает все это, а она — нет. — Он вооружен?
— Только своей верой.
— В таком случае ему нечего опасаться, во всяком случае в вечности. — Он указал на дальний конец экипажа. — Вон там стоит мой конь и мой добрый друг Бурак. Он с недоверием относится к незнакомым, но дайте ему присмотреться к вам, не выказывайте страха, может быть, у вас найдется для него доброе слово, и он позволит вам сесть верхом. Подождите меня у подножия холма.
Она догадалась: Тангейзер собирается убить священника, причем так хладнокровно, что Карла подумала: уж не замерзла ли кровь в его жилах. Она посмотрела на него, и он заставил себя улыбнуться, подбадривая ее. И тут Карла увидела, что он убийца с черным сердцем; несмотря на широту его ума, на щедрость души, в нем имелся некий дефект, какая-то дыра в его совести, которая нисколько не уступала его достоинствам. Она задумалась, откуда взялась эта дыра и как долго он с ней живет. Открытие опечалило ее, потому что это страшное, когда-то случившееся с ним, вероятно, доставляло ему невыносимое страдание и цена, которую он платил за свои достоинства, была, должно быть, так высока, что он давно забыл, сколько уже заплатил. Карла подумала о том, кому сейчас предстоит умереть. Но Тангейзер брал этот грех на душу ради нее, и она прикусила язык. Хватит уже притворяться. Она не станет оскорблять этого человека жалким лицемерием. Она приняла тот мир, к которому, как оказалось, прикипела всем сердцем. Она наконец-то научилась быть искренней со своим собственным внутренним «я».
— Я хочу остаться здесь, с вами, — сказала она.
— Я очень скоро вас догоню, — сказал он. — Вам нечего бояться.
— Я не боюсь. Хотя я не знаю, как и почему, но я являюсь причиной всех этих несчастий. И я не хочу закрывать глаза на последствия.
— Может быть, вы не вполне понимаете, — сказал он, — но я собираюсь убить священника.
Глухой удар раздался внутри экипажа, и она обернулась посмотреть. Амброзио упал на колени, заламывая руки. Его худое лицо было обращено на нее в скорбной мольбе.
— Он умоляет пощадить его, как делает большинство людей, — сказал Тангейзер. — Но если я его отпущу, он причинит нам новые неприятности, помяните мое слово.
Она посмотрела Тангейзеру в глаза.
— Не обращайте на меня внимания.
Тангейзер, одновременно шокированный и успокоенный ее безразличием, потер рот тыльной стороной ладони.
— Вы уверены?
Она кивнула. Он прошел мимо нее к дверце экипажа и посмотрел на священника.
— Эти твари похожи на крыс. Они выползают только ночью.
Священник опустил голову. Тангейзер сбил с его головы шляпу.
— Кто дал тебе это гнусное, не достойное мужчины поручение?
Рот Амброзио открывался и закрывался. Тангейзер нагнулся и положил одну руку на тонзуру, венчающую его голову. Коротким взмахом меча он отрубил священнику ухо. Карла вздрогнула, когда священник выдал свой первый жалобный ответ, и ручьи, черные, словно патока, потекли по его шее. Его глаза обратились на нее с недоумением и ужасом. Нет, велела она себе, ты не станешь отворачиваться. Тангейзер развернул голову священника к себе.
— Отвечай мне, собака!
Амброзио порывисто вздохнул.
— Отец Гонзага из конгрегации Святого Петра Мученика.
— Хорошо. И что тебе было приказано?
— Сопроводить синьору в монастырь Гроба Господня в Санта-Кроче, ибо пребывание там, без сомнения, будет полезно для ее бессмертной души.
— А Гонзаге-то кто приказал это сделать? Людовико?
Это имя поразило Карлу сильнее любого события, свидетельницей которых она была за последнее время. Она не слышала, чтобы его произносили вслух, уже тринадцать лет. Она ждала ответа Амброзио.
— Я несколько месяцев не слышал, чтобы кто-то упоминал о его высокопреподобии. С тех пор, как он отправился на Мальту.
Тангейзер наклонился к дыре на черепе Амброзио.
— А теперь ты должен умереть. И знай, если твой Бог действительно создал небеса и ад, то Люцифер будет радостно потирать руки, глядя, как ты горишь в огне.
— Господи!
Тангейзер взял меч почти вертикально и погрузил в основание горла священника. Амброзио издал булькающий звук, его руки вцепились в спину Тангейзера в последнем объятии. Тангейзер кинул его на пол экипажа и вытер клинок о рясу покойника. Кровь была липкая, и прошло какое-то время, прежде чем он удовлетворился результатом. Пока Карла стояла и смотрела, будто бы из окна мрачного и тревожного сна, Тангейзер переделывал мир, как залитый кровью дом, снося одну стену и возводя на ее месте другую. Он убрал меч в ножны и достал кинжал.
— А где ваша добрая компаньонка? спросил он. — Ампаро.
— На вилле. Мои похитители не знали о ее существовании, а я не стала их просвещать.
— Что ж, вы поступили очень разумно.
Она смотрела, как он перерезает постромки, высвобождая мертвого возницу, и отступила назад, когда он поднял тело, словно куль. Он бросил его в экипаж поверх священника и закрыл дверцу. Потом осмотрел свой отделанный золотыми полосками камзол, словно выискивая пятна. Его радость, когда он не нашел ни одного, была радостью человека, часто практикующегося в мясницкой работе и ожидающего именно такого результата. Он вытер руки о штаны, снял с запряженной в экипаж лошади подхвостник и прочую упряжь и произнес:
— По таинственности, с которой было обставлено дело, я заключаю, что Людовико и есть отец вашего ребенка.
— Я сожалею, что не сказала вам об этом раньше. Возможно, мы избежали бы тогда всех этих неприятностей.
Тангейзер отрицательно покачал головой.
— Неприятности были предрешены. Когда я вернулся с вашей виллы, меня поджидали городские стражи, надеясь заманить в западню.
Он освободил лошадь и принялся успокаивать ее словами и поглаживаниями. Кивнул в сторону своего коня, стоящего у дороги. Словно желая опровергнуть предположение, будто бы он предлагает это из одной лишь галантности, и пресечь возможные споры, он сказал:
— Прошу вас, Бурак возил меня сегодня слишком долго, он будет рад более легкому грузу.
В лунном свете конь казался молочно-белым.