Гровс сочувственно посмотрел на Бердина. Старик его понимал. Когда-то надежда на чудо хватала за горло и его. Заглушала голос разума, толкала на безрассудство, не давала уснуть. Когда-то очень давно. Лет тридцать назад.
— Метастазы в лёгких, конечно, имеются. Плюс метастатический плеврит и сердечно-лёгочная недостаточность, — прибавил старик. — Полости такие — по три литра откачивали. Оставить катетер не могли, образования мешают. Но это-то… сами видите. Поверьте, коллега, делал в ваше отсутствие, что мог, но… Бедная девочка.
— Вот эта, забрюшинная, в капсуле, можно бы взяться. Потом полихимию, а?
Гровс искоса глянул на Бердина.
— Взяться можно. Но стоит ли мучить? Основной-то очаг по вашей части.
— Ангиосаркома хиазмальноселлярной области, — повторил Леонид задумчиво, словно пробуя обжигающие слоги на вкус. — Руслана, Руслана…
— На обезболке держим, — буркнул старичок. — Тяжело. Я её в бокс перевёл, пока вас не было. Пусть уж…
В глазах Леонида неожиданно полыхнули злые огоньки.
— На симптоматику всегда успеем! У других опухоль за пределы черепной коробки выбраться не успевает, а тут… — он щёлкнул пальцами в сторону голограмм. — Извольте видеть, липосаркомы в брюшине! Те что в капсулах, вылущим, те что…
— А хиазмальноселлярная? Мы не боги, дорогой Леонид Сергеевич. К величайшему моему сожалению.
В крохотной палате было тихо. Шторы опущены. Бердин невольно затаил дыхание, точно боялся спугнуть зыбкий покой.
— Доктор? — Руслана не спала. — Приехали.
— Куда я без вас! — Леонид тряхнул головой, отгоняя царящий в комнате вязкий сплин. Протопал к стоящему у кровати стулу. — Отдыхаете, это хорошо.
— Последнюю «химию» закончили, — поделилась Руслана. — Уколы только остались. Выкарабкиваюсь, значит. Но без вас плохо, — она улыбнулась. — Воспаление лёгких подхватила, живот разболелся. Сейчас вы приехали, быстро на ноги поставите. Правда? — Она пытливо заглянула в лицо Леонида Сергеевича.
Бердин не ответил. Открыл папку, осведомился:
— Тошнит?
— Сильно… и слабость. Даже когда лежу. Спать всё время хочется. Говорят, из-за пневмонии. Или что-то не так?
— Всё так, — Завотделения листал историю болезни, которую мог бы декламировать наизусть. — Тошнить может от Амофорала, который вам колют. Зато не болит, верно?
— Да… почти. — Руслана умолкла. Она ждала.
Бердин это понимал, но всё ещё не мог определиться, что следует говорить. Волна безумной надежды, накрывшая его в ординаторской, уже схлынула. Но вымолвить, что твердил холодный рассудок, он не мог.
— Что ж… — Леонид пожевал губу. — Организм борется. Назначу ещё укольчики, тошноту снимем. Да и температурку собьём.
— Да? Я так и думала, что «химия» поможет. Я свою болячку, знаете, как представляла? Таким… чудищем. А «химия» — яд. Когда его ядом травили, ох оно и бесилось! Давало мне прикурить! — Женщина слабо рассмеялась. — А теперь почти не болит. Сдохло чудище.
— Очень наглядно, — ухмыльнулся Бердин и почувствовал, что горячая волна накатывает снова, топя безапелляционный рассудок. Доктор посмотрел на проглядывающее сквозь чуть раздвинутые шторы небо. Оно было серым и влажным с розовеющей у горизонта полоской. «Завтра будет солнечный день» — подумал доктор. Невыносимо захотелось, чтобы лежащая на узкой кровати женщина тоже увидела этот день. Захотелось до зубовного скрежета. До крика. Прежде чем он успел остановить себя, с губ сорвалось:
— Будем опылять ваше чудо-юдо дальше.
Уголки рта Русланы поползли вниз.
— Но химиотерапевт обещал, что это последний курс.
— Продезинфицируем логово, — подмигнул Бердин. — А ну как у него там кладка? Так чтобы ни одна комиссия не придралась. Или вам не нужно лететь?
— Да, да! — поспешно отозвалась пациентка. — Вы меня не слушайте, Леонид Сергеевич. Простите, что ною… Устала очень. Я всё выдержу. — Она смущённо глянула на доктора. — Мне лететь очень-очень надо! Знаете, когда я провожала их, сын плакал, говорил — мама не любит его, потому что остаётся… Мне нельзя не лететь.
— Понимаю.
— Ну, как там? — Руслана, не отрывая глаз, смотрела на руки Бердина, перебиравшие снимки. — Даже капельку не лучше?
— Будет лучше. Поищем новые пути. Прооперируемся. Лёгкие почистим… жировичок из-за брюшины уберём. Над новой схемой «химии» подумаем. Каждый организм индивидуален. Вероятно, другой препарат пойдёт легче.
— Понятно. — Женщина отвернулась. За годы работы Бердин так и не привык к этому, первая реакция при плохих новостях — обида на того, кто весть принёс. Через секунду, конечно, всё изменится. Руслана возьмёт себя в руки. Соберётся. Усилием воли и разума перебросит злость на болезнь. Или заплачет. Но первое мгновение всегда самое трудное.