— Остаться могут те, кто ясно осознаёт последствия, — перебил его Щёткин. — Каждый решает за себя.
— Спасибо, — поблагодарил за что-то Лоханкин и, успокоенный, уставился в окно.
— Хорошая мысль, — кивнул Рахматов. — У меня как раз масса работы. Надо понаблюдать, реагируют ли наши капсулированные нагуали на сближение с космическими соратниками. А ну как радуются, лапками машут. Пробьют ещё капсулу.
— Аналогично, — подал голос начальник отдела межгалактической связи Чи Хань. — Работы непочатый край!
— Вот именно, — поддержал Рене Сезан.
— Трогательное единодушие, — криво ухмыльнулся Щёткин. — Что ж, кого-то будем высылать волевым решением. Всегда мечтал побыть деспотом и самодуром.
— Доктор, вы совершаете непростительную глупость! — сдержанный обычно Рахматов, словно сваю пытался вбить в лоб Бердина. — Мы остаёмся лишь потому, что переданные нами материалы могут служить базой для дальнейших исследований! Зачем остаётесь вы?! Неразумно, это мягко сказать. Самурайство с последующим сепукку! Но ради чего?
— У меня в клинике есть юноша. — На Рахматова доктор не смотрел, точно разговаривал сам с собой. — Незрелая тератома, пучковое строение компонентов… А-ай! — Бердин безнадёжно махнул рукой. — Знали бы вы, сколько вынес этот парень: паралич и пролежни, сепсис, адские, нечеловеческие боли… Знаете, его жена отказалась эмигрировать. Хотела остаться с ним до конца. Вчера спинно-мозговой пунктат показал, что наша торсионная терапия дала результат. Ткани регенерируют. Скоро, очень скоро он встал бы на ноги. Но он погибнет. Понимаете? И его жена погибнет. И ещё четыре миллиарда…
— Не вполне понимаю, — Рахматов искоса глянул на доктора. — Ваша-то смерть как может им помочь?
— Да я и сам себя не очень понимаю, — признался Бердин. — Просто не могу. Но… — Он замялся. — У меня к вам будет одна просьба. Может быть, она покажется странной…
— Постараюсь не слишком удивляться.
— Мне хотелось бы видеть всё своими глазами. Это возможно?
— Мы будем отслеживать сближение с нагуалевой паутиной по системам межгалактической трансляции. Добро пожаловать в Апокалипсис.
— Непременно буду, — поддержал чёрный юмор Бердин.
Они разошлись. Рахматова ждал таймырский нагуаль, Бердин торопился на операцию.
Транслятор в лаборатории являл голографическую модель обречённой планеты. Поверхность её волновалась, вздрагивала, дышала тяжело и прерывисто. Доктор всматривался в очертания континентов и снова не узнавал их.
Уже несколько столетий Земля, как капризная модница, примеряла всё новые и новые наряды. Внезапно неуёмной мощью иных законов стирались горные массивы, складывавшиеся миллионы лет. Где-то, напротив, в считанные дни на месте равнин вырастали гигантские цепи скалистых хребтов. Гидросфера с приходом очередного нагуаля меняла свои очертания — топила беспомощные перед стихией острова, оголяла дно мирового океана. Планету нимало не заботили судьбы ничтожных микроорганизмов, мельтешащихся по ней в судорожных попытках спасти свои маленькие жизни. Не ведала легкомысленная кокетка, что бились эти микроорганизмы и за её спасение. Кого интересует возня незримого мирка, когда сам являешься микронной частицей Большой Игры.
И всё же так хотелось унести с собой в памяти эту крошечную, затерянную в бесконечности пространств планетку. Одну из миллиона.
В лаборатории собрались четверо: вернувшийся с полигона Рахматов, его помощник Гера Кацевейко, Щёткин и доктор Бердин. Президент также не пожелал покинуть тонущий корабль, никому не объясняя причин своего решения. Остальные разошлись по своим наблюдательным точкам. Прямая трансляция гибели Земли велась все эти дни.
— А где же… они? — поинтересовался Леонид Сергеевич.
— Нагуали? — уточнил Щёткин и коснулся панели. — Специально для вас, доктор. — Напротив голубого шара протянулось две сети. По тонкому плетению побежал чуть светящийся пурпур.
— Да, вот так лучше, — удовлетворённо крякнул Бердин. — Всегда предпочитал снимки с контрастом. Их легче читать, а я ужасный лентяй.
— Осталось двадцать восемь минут, — глянув на таймер, сказал Рахматов. Ни для кого это объявление сюрпризом не стало, все и без того не отрывали взглядов от мелькающих цифр.
— Надо же, — тихо проговорил Бердин — сколько огромных планет и целых галактик гибнет вот так же, а рыдать на «челноках» будут над этим маленьким шариком. Удивительно, не правда ли?