— Вполне объяснимо, — покачал головой Рахматов. — Внедрение несвойственных нашему домену законов изменяют амплитуду флуктуаций вакуума. В нашем домене более шести тысяч комбинаций протонов и нейтронов, но только около двухсот восьмидесяти стабильны. Изменение амплитуды грозит, в том числе, тем, что даже основные элементы могут стать радиоактивными. На Земле сегодня множество зон, поражённых нагуалями, повышен общий радиационный фон планеты.
— Мне трудно судить о причинах, — перебил Бердин. — Я имею дело со следствием. Я всегда изучал законы физиологии нашей реальности. Из этих законов следует, что повышенный радиационный фон ведёт к росту онкозаболеваний. Я онколог. Знаете ли вы, сколько онкологов осталось в нашем Центре? Восемнадцать! Вы не ослышались, нас всего восемнадцать на тысячи больных. Кто-то болен сам и лишь поэтому не эмигрирует. Кто-то… у каждого свои причины, одним словом. Моя специализация нейроонколог, но я давно забыл об этом! Торакальная онкология, абдоминальная, онкоортопедия, онкогематология… это далеко не всё, с чем приходится сталкиваться лично мне. Я вынужден быть онкологом-многостаночником, простите за циничность выражения, потому что у моих пациентов нет выбора — или такая помощь, или никакой. На Земле остаются врачи, которые либо не прошли комиссию на эмиграцию, либо такие, как я. Как думаете, много ли их? Больные же здесь, на Земле, не по своей воле. Их просто не выпускают. Пациентов всё больше и больше, а медиков всё меньше и меньше. И вы предлагаете мне в этой ситуации сменить профессию? — Последние слова Бердин произнёс тихо, но в них Рахматов почувствовал некое предупреждение, почти угрозу. Так рычат очень большие собаки, утробно и негромко, но от этого рыка по коже ползут мурашки.
— Всё понимаю, доктор, — Рушан попытался продемонстрировать максимум участия. — Но подумайте, может быть, завтра случится непоправимое, и все, вы слышите, ВСЕ, кто остался на Земле, погибнут! Ваши пациенты и врачи-энтузиасты; те кто, невзирая на страх и риск, выполняет на этой планете свой долг; и те, кто просто стрижёт купоны во что бы то ни стало… На Земле ещё очень много людей!
— Прошу прощения, я сегодня почти не спал, — прервал Рахматова Леонид Сергеевич. — Хочу чуть-чуть взбодриться перед операцией. Не выпить ли нам кофе?
— Не возражаю, — Рушан растерялся. Казалось, собеседник его не слушает.
Завотделения нажал кнопку связи с приёмной.
— Дашенька, нам кофейку. Только скоренько, если можно.
Рахматов с удивлением глянул на Бердина. Уменьшительно-ласкательные суффиксы и мягкость интонаций сурового Муромца его огорчили. Получалось, неприязнь, с которой Рахматов был принят, адресовалась конкретно ему.
В кабинет вошла небогато, но со вкусом одетая женщина, та самая, с которой он беседовал накануне. На ней был синтетический парик. Круглое лицо и тени под глазами заставили Рушана поёжиться — снова «местная». Секретарша поставила поднос на большой, заваленный какими-то снимками стол.
— Сахара достать не удалось, — предупредила она вопрос. — Завоз с «челноков» почти прекратился. Транспортники заламывают за полёт на Землю совершенно безумные цены.
— Да, да, — откликнулся Бердин. — Можно понять. Земля то ещё местечко, никогда не знаешь, где вылупится следующий нагуаль.
— Нагуаль может вылупиться не только на Земле, — ввернул Рушан. — За пределами земли их куда больше. Весь наш домен опутан паутиной Мёртвых Пространств.
— А я думаю, что «челночные» торговцы просто пользуются нашим безвыходным положением. Всгда найдутся те, кто за хороший куш готов рискнуть. Но цены будут уж совсем заоблачные, — вздохнула Дашенька, чем порядком умилила Рахматова. Женщины! Каждую секунду планета может рухнуть в тартарары, а у них на уме цены и парички.
— Что ж, сахара нет… Стало быть, будем пить здешний чёрный кофе со здешними экзотическими фруктами, — доктор потёр руки. — Кто бы мог подумать, что Африканский континент будет таким непривлекательным для нагуалей!
— Вероятно, не любят жары, — пошутил Рушан, но поймал на себе хлёсткий взгляд Бердина и замолчал.
Дашенька вышла, но повисшая тишина всё ещё колыхалась в воздухе тяжёлой дымовой завесой.
— Хороший кофе, — смилостивился минуты три спустя Бердин.
— Отличный! — схватился за соломинку Рахматов. — Итак, я напомню, вы — Несущий. Не могу утверждать, что вы непременно спасёте оставшуюся часть землян, но вы единственный, кто может дать им шанс. На Земле сейчас около четырёх миллиардов жителей. Это гораздо больше, чем в вашем центре. И все хотят жить, как и каждый из ваших пациентов. Я — звено, которому Универсум послал дар чувствовать. Вы — звено, способное указать дорогу. Будет следующее. Может быть, макрокосм именно так даёт знать человечеству, что оно не лишнее. Протягивает руку. Только цепь не должна разорваться. Выпади одно звено, цепь распадётся. Снова не будет выполнена воля Универсума. И что? Не ожидает ли нас тогда участь исчезнувших навсегда Конструкторов?