Однако, тут я его порадовать ничем не мог. Ни луков, ни арбалетов у меня не водилось.
Я перебирал в уме, чем богат.
Мелькнула мысль про пращу. Давид вон Голиафа одним камушком уложил, и Одиссей циклопу в глаз, помнится, тоже не пальцем ткнул. Компания подходящая, и глаз, главное, в наличии.
Беда в том, что ни Давидом, ни хитроумным царём Итаки я всё-таки не был. Пращу последний раз крутил мальчишкой, и попал бы сейчас скорее по собственному гаражу, чем по цели.
Ещё вариант — рогатка. Но пока я вырежу приличную рогульку, приложу резину, приноровлюсь, визор трижды успеет наглядеться и упорхнуть.
Так что тоже не подходит.
В это время Дитрих мечтательно протянул.
— Да… лук и стрелы бы, конечно. А лучше огненные. Света эти твари боятся. В солнечный день ни один визор в небо не подымется, отсиживается в тени, пока не смеркнётся.
Так. Вот это уже кое-что. Я поднял голову. Небо над нами кренилось к закату, солнце сползло за деревья, сумерки густели на глазах.
Делаем вывод, на природу надежды мало.
— Факелом бы его хотя бы, — прогудел Миша, но тут же сам и сморщился, сообразив, что не сработает. — Хотя куда там. Не швырять же его вверх. Всё равно не долетит.
Но я уже особо не слушал. Нет, тут годился вариант попроще и понадёжнее. И, как водится, лежал он у меня на полке.
Света они боятся, говорите?
Будет вам свет.
Я нырнул в гараж и вернулся с фонарём.
Не с тем, что брал недавно, спускаясь в деревню, а с большим, который держал на серьёзный случай.
Тяжёлая дура в резиновом корпусе, размером с крупный термос, с рукоятью под ладонь и линзой с чайное блюдце.
Такими светят с катера на воду да ищут в поле заблудившуюся скотину. Бьёт он метров на четыреста, а если посветить человеку в лицо, тот с минуту будет хлопать глазами и вспоминать, где право, где лево.
Щёлкнул кнопкой, проверяя заряд. Луч ударил в стену гаража белым пятном, и все, кто стоял рядом, невольно зажмурились и отвернулись. Батарея полная, я её на неделе подзаряжал.
Крутанув головку, я собрал свет в тугой столб, чтоб бил не вширь, а вдаль, перехватил фонарь обеими руками и упёр локти в бока, как учили когда-то держать оружие.
— Ну, гость дорогой, — хмыкнул я, направляя луч в гладкий бок визора. — Гляди сюда.
И нажал.
Столб света прошил сумерки и упёрся твари прямо в зрачок.
Визор завизжал.
Кто бы мог подумать, что глаз умеет визжать. Этот умел, и ещё как. Хотя откуда исходил звук мне было совершенно не ясно.
Тонкий и пронзительный визг накрыл всю округу. Его бы сюда, когда мы с демонами сражались. Такой бэк-вокал даже Брайану Джонсону бы не помешал.
Вместе с этим, глаз заметался в луче, задёргался, попёр было в сторону, но я вёл его светом, не отпуская, держал зрачок в самом ярком пятне.
Он задымился. По гладкому боку пошли пузыри, потянуло палёным, вокруг зрачка расплылась чёрная копоть. Визор дёрнулся последний раз, крутанулся волчком и посыпался вниз, кувыркаясь как подбитый аэроплан.
Плюхнулся он у околицы одного из ближайших домов в деревне и затих.
— Славно, — уважительно заметил Дитрих. — Впервые вижу, чтоб визора светом с руки сшибали. Стрелой доводилось, а вот так — нет. Знатная у вас амуниция, ничего не скажешь.
К упавшему визору мы спустились всей компанией.
Булыч, само собой, добежал первым, обнюхал дымящуюся тушку, вздыбил шерсть и с надеждой взглянул на меня, явно надеясь, что я разрешу ему поиграть с добычей.
Без разрешения он у меня на улице ничего не трогал, так что и сейчас не рискнул.
— Оставь. Не игрушка.
Пёс обиженно фыркнул, но отступил, признавая хозяйское право на трофей. Растерзанный в клочья глаз мне был без надобности, а вот целый, глядишь, ещё на что сгодится.
Впрочем, целым он не остался. Падение своё дело сделало: гладкий шар лопнул при ударе, из трещины в боку вывалилось нутро, и я присел разглядеть, чем эта пакость набита.
Кровь внутри всё-таки нашлась, только не красная, а густая и тёмная, вроде смолы, и пахла она горелым. Зрачок ещё жил своей отдельной жизнью, подёргивался и сужался, пока не помутнел совсем.
Под лопнувшей оболочкой лежало что-то мягкое, оплетённое сеткой тонких жил, и вся эта требуха мелко подрагивала, никак не желая признавать, что дело кончено.
Существо всё-таки было живое, вот только словно собранное кем-то по чертежу, до которого природа сама бы не додумалась.
Потому что за жилами, в самой середине, я увидел… катушку.
Хрящевая, желтоватая, вросшая в мякоть намертво, но всё-таки катушка.
А на неё была намотана лента, прозрачная и склизкая, тянущаяся, как рыбий пузырь. Я подцепил край ножом, и лента начала легко разматываться, будто сама собой.