А на ней кадры.
Один за другим, как если бы кто щёлкал затвором через равные промежутки и складывал снимки в стопку. Разглядывать их приходилось по одному. И шли они задом наперёд, от свежего к старому.
Первым мне достался наш холм.
Гараж, снятый сверху и чуть сбоку. Распахнутая створка, вытоптанная трава, остатки демонских туш перед воротами. Люди, задравшие головы. И мужик посреди двора с чем-то светящимся в руках.
Значит, заметил он нас всё-таки. Заметил, снял и приобщил к делу.
Опоздай я со своим фонарём на пару минут, и этот кадр уехал бы прямиком к тому, кому предназначался.
Следующие кадры были с площади. Пустые столбы, обрывки перерезанных мною верёвок, затоптанная ритуальная звезда. Тут визор, надо думать, покружил подольше, потому что снимков набралось изрядно, и все они говорили заказчику одно: жертвы со столбов ушли своими ногами.
А дальше плёнка повела меня от деревни прочь, обратно по той дороге, которой глаз сюда прилетел.
Пустошь. Мёртвые перелески. Развалины какой-то деревни, побольше нашей.
А потом пошли демоны.
И вот тут я присвистнул.
Те крысо-собаки, которых мы весело крошили пару часов назад, рядом с этими смотрелись сущими котятами. На снимках стояли твари в человеческий рост и выше.
Одна, горбатая, поросшая костяными наростами, застыла у каменной стены, и стена эта под её плечом складывалась внутрь, как мокрый картон.
Другая, на кривых лапищах, этакий кинг-конг на минималках, поднялась на дыбы и разинула пасть, в которую мой Булыч влез бы целиком, и тварь бы даже не поперхнулась.
И таких по дороге попадалось много. Иногда даже целыми стаями, вперемешку с мелочью.
Значит, вот оно как. До города дорожка и впрямь не для пеших прогулок с собачкой.
Я перебирал кадры дальше.
Раз плёнка отматывалась назад, то с каждым куском я приближался к началу пути. К тому месту, откуда глаз вылетел. И к тому, кто его выпустил.
Даже если мне личность хозяина ничего не скажет, то мои гости явно поймут, что к чему.
Городская стена показалась на плёнке серой полосой, за ней крыши, башня с флюгером, узкие улицы сверху.
И всё. На этом всё кончилось.
Плёнка вспыхнула белым, пошла молочными разводами и почернела до самого конца катушки. Падение доконало её именно там, где начиналось самое интересное, и хозяин глазика остался при своём лице, которого я так и не увидел.
Я хмыкнул и опустил бесполезную теперь плёнку.
Знал бы заранее, что глаз этот носит в себе этакую картинную летопись, ловил бы его аккуратнее. Постояльцев бы поднял, тент растянули бы, у меня и тент в хозяйстве имеется, брезентовый. Накрыли бы падле мягкую посадку, глядишь, и досмотрели бы до самого заказчика.
Ну да что теперь. Задним умом всякий крепок.
— Дурная примета, — сказала Эля, глядя на обугленную ленту, и голос у неё сел. — Визоров зря не пускают. Они дороги, и маги, что с ними ладят, наперечёт. Раз на нас потратили такого, значит, мы кому-то очень нужны. Или очень мешаем.
— И этот кто-то не отвяжется, — докончил за неё Дитрих. — Не дождётся глаза обратно, поймёт, что дело нечисто. Пришлёт другого разведчика. А то и сам пожалует, с людьми.
— Когда? — спросил я.
Старик развёл руками. Когда угодно. Может, через неделю, может, через месяц, а может, аккурат тогда, когда меньше всего ждёшь.
Вот и славно. К дюжине голодных ртов, орде демонов за околицей и говорящему гаражу мне теперь прилагался ещё и невидимый недоброжелатель с тугим кошельком, который рано или поздно постучится в гости.
Скучать точно не придётся.
Загадки загадками, а тут в наступившей тишине отчётливо и протяжно заурчало.
У графини Изольды. В животе.
Бедная женщина вспыхнула до корней волос, прижала ладонь к поясу и отвернулась, будто её уличили в чём-то постыдном.
— Прошу простить, — выговорила она, бледнея от собственной неловкости. — Это в высшей степени недостойно. Право, не понимаю, что на меня…
— Это, графиня, называется голод, — успокоил я её. — Штука природная, всех уравнивает, хоть графа, хоть конюха. Когда вы в последний раз ели?
Она задумалась и сама ужаснулась ответу. Выходило, что давно. Их ведь везли на казнь, а приговорённых, известно, разносолами не балуют.
Тринадцать человек, считай, вторые сутки не евши. И меня, если на то пошло, с ночных приключений тоже подводило под ложечкой.
— Так, — решил я. — Пора ужинать. Все за мной.
В гараже я прикинул припасы. Тушёнки и прочих консервных деликатесов у меня было много, я их брал ящиками и на осаду лучше не придумаешь. Вот только осада, чуяло моё сердце, ещё впереди, а хороший запас надо беречь до того часа, когда без него совсем никак. Транжирить тушёнку на первый же обед было бы глупо.