Рядом легли приборы, посеребрённые из деревянного ящичка с продавленным бархатным нутром. Я их держал по той же логике, по какой держу всё: вещь добротная, из хозяйства не выбрасывают, пусть лежит.
Для моих гостей это оказалось совсем не то же самое.
Управляющий, пожилой и до крайности церемонный мужчина по имени Оскар, дождался, пока никто не смотрит, аккуратно перевернул свою тарелку и долго изучал клеймо на донышке. Лицо у него при этом сделалось мечтательным, будто он нашёл настоящий клад.
Судя по всему, фарфор тут стоил дорого.
На ужин собрались все, хотя, вернее сказать, что часть тут уже и так была. И накрывать на стол было решено здесь в том числе потому что лежачих таскать по этажам никому не хотелось.
Так они и сидели вдоль стены на свёрнутых одеялах и старых подушках. Точнее, кто кто мог, тот сидел, а другие устроились полулёжа. К ним присоединились и все остальные. Тесно, но по-семейному.
И картошка удалась.
Кухарка расстаралась на совесть: гараж почистил, она пожарила с луком и грибами и соли не пожалела.
— Сорт другой, — задумчиво сообщила Изольда, попробовав. — Совершенно другой. У нас такой рассыпчатости не бывает.
— И масло другое, — вставила Эля.
— И грибы, — прогудел Миша, у которого тарелка опустела первой.
Соня ела молча и с таким сосредоточенным лицом, словно снимала пробу для королевского двора. Тарелку, впрочем, вылизала не хуже брата.
Во главе стола-фанерного листа сидел граф Вольдемар фон Эшенбах.
Очнулся он последним и до сих пор был плох. Его, как выяснилось, поили дурманом усерднее прочих, из уважения к титулу, что ли.
Лицо у него оставалось бумажного цвета, сидел он с трудом, привалившись плечом к стене, а ложку до рта доносил на второй попытке.
Зато глаза были ясные, вероятно, на его разум это зелье повлияло меньше, чем хотелось бы его врагам.
— Мы должны идти в деревню, — объявила Изольда, отставив тарелку и выпрямившись. — Дома внизу пусты. Мы их приведём в порядок и обоснуемся там. Мы обязаны вам всей нашей жизнью, Никифор, и не намерены увеличивать этот долг ещё больше.
Эля и Миша промолчали. Оба, кстати, за весь обед не влезли ни разу, и я понял почему: родители в сознании, стало быть, решают родители, а дети сидят и едят. Даже такие взрослые.
В общем, все прелести дворянского уклада. Когда есть глава семьи, а потом уже все остальные.
Но мне затея Изольды не нравилась совершенно.
Во-первых, я своими глазами видел на плёнке, что бродит вокруг. Твари в человеческий рост самого жуткого вида бродят тут как поодиночке, так и даже небольшими стаями.
Деревенские заборы такую публику не задержат даже на четверть часа, а плетень у крайнего дома я видел лично, его и собака перепрыгнет.
Было и второе, о чём я вслух говорить не собирался. Они уйдут, а я останусь тут один. Не то чтобы я боялся не справиться. Гараж крепкий, стены я сам клал, ворота сам варил, магнитола на полке, уровень потихоньку растёт.
Но я тут застрял крепко и возможно надолго. Это уже понятно. Так что в одиночестве я тут могу колупаться до бесконечности, пока найду хотя бы способ в город попасть со всем своим добром и без неприлично высокого риска для жизни.
А варианта оставить Гараж, чтобы побыстрее смыться в более безопасную гавань, я даже не рассматривал. Тем более сейчас, когда он обрёл разум и личность. Это всё равно, что предать друга.
Так что мы с Эшенбахами, которые тоже тут застряли, явно в одной лодке. И мне бы не хотелось, чтобы они сгинули в Порченых Землях по глупости. Даже если сами они будут называть это дворянской гордостью.
— Давайте вслух посчитаем, — предложил я. — Вот вы уходите. Предположим, я вам даже дам с собой чем отбиваться, топоры найдутся, лом найдётся. Дальше что? Домов вы не топили, воду не проверяли, из тринадцати человек шестеро после дурмана на ногах еле держатся, а бойцов у вас раз два и обчёлся. И это всё при том, что на дворе вечер.
Изольда открыла было рот.
— И самое главное, — не дал я ей возразить. — Идти куда-то в ночь на Порченых Землях это решение из таких, которые обычно принимают один раз в жизни. Потому что оно быстро становится последним.
Я обвёл гостей взглядом, и на лицах большинства увидел понимание.