Эля в роли толкиеновского Смауга устраивающая моим огнеметом целый пламенный армагеддон. Это картинка… эффектная.
Но до этого пока далеко, сейчас надо просто включить в команду Мишу с Элей и заняться насущными делами.
Палатку я держал в дальнем углу, в брезентовом чехле, перевязанном бечёвкой на два узла, и не доставал её, дай бог памяти, лет пять.
Развернули мы её прямо на траве перед воротами, и по гаражу поплыл тот самый запах, который ни с чем не спутаешь: пропитка, слежавшийся брезент и лёгкий дух нафталина, потому что моль на такие вещи всегда имеет свои виды.
Публика смотрела на это без всякого воодушевления.
Десятиместная армейская палатка в разложенном виде выглядит как большая грязно-зелёная лужа, и никакого шатра в ней не угадывается совершенно. По лицу графини было видно, что она уже прикидывает, как бы повежливее отказаться и снова заговорить про деревню.
— Кол несите, — сказал я. — Вон тот, длинный. И колышки в мешке, все двадцать четыре, считайте, чтоб потом по траве не ползать.
Дальше пошла работа, а работа лечит от сомнений быстрее уговоров.
Миша поднял центральный кол одной рукой, Дитрих взялся за оттяжки и делал их без единого лишнего движения, сразу видно обозника. Конюх с дворовым работником били колышки обухом молча и споро.
Через четверть часа над пригорком стояла крыша, а под крышей нашлось столько места, что там поместился бы весь их бывший дом вместе с прислугой, если бы дом ещё был.
Вот тут они и переменились в лицах.
Управляющий обошёл палатку по кругу дважды, потрогал полог, заглянул внутрь и наконец объявил, что помещение достойное.
После чего немедленно начал распределять места по старшинству, как приказчик в гостинице: господам дальний угол, женской прислуге правая сторона, мужской левая, и никаких возражений.
Кухарка возражений и не имела, кроме одного. Ей требовалось место у самого выхода.
— А то мне вставать раньше всех, — объяснила она. — Через господ шастать неудобно, а завтрак сам себя не сварит.
Возразить было нечего.
Потом я вынес насос и матрасы, и вот тут случилось самое интересное. Ножной насос-лягушка произвёл на дом фон Эшенбах впечатление куда более сильное, чем говорящий гараж. Гараж всё-таки чудо, а с чуда что взять? А тут человек качает ногой, и тряпка сама превращается в постель.
Соня выпросила себе право надуть один матрас и качала его с таким усердием, что чуть не порвала.
А потом ей стало скучно, и она переключилась на Булыча.
Пёс к этому времени уже сделал по площадке кругов сорок, обнюхал все колышки, проверил каждую оттяжку на прочность зубами и вообще принимал в стройке живейшее участие, в основном мешая.
— Дай лапу, — велел я.
Булыч сел и горделиво подал лапу. Соня ахнула.
— Другую.
Он подал другую.
— Служить.
Тут пёс встал столбиком, поджав передние лапы к груди, и замер, глядя мне в глаза.
Соня повторяла команды следом за мной, и Булыч, зараза, слушался её ничуть не хуже.
Отдельно им обоим зашли прыжки через лом, положенный на два ведра. Высота была смешная, разбег ещё смешнее, но перелетал он его каждый раз с таким видом, словно брал крепостной ров. А Соня смеялась и радовалась как ребёнок.
— Он совсем не демонический, — объявила она матери, сияя. — Совсем-совсем.
Изольда посмотрела на дочь, ползающую по траве в остатках дорогого платья, и промолчала. Спина у неё, впрочем, немного расслабилась. Та мелочь, по которым понимаешь, что человек начал выдыхать.
Хороший пёс на новом месте делает для доверия больше, чем три часа разговоров.
За этой возней я и сообразил, что кое-чего важного мы до сих пор не обсудили.
— Дитрих. Вот скажи мне как человек бывалый. Ночью они придут?
Старик задумчиво поскрёб щетину на подбородке.
— Нынче вряд ли, — сказал он. — Только это не значит, что можно просто ложиться разувшись.
И дальше они с Мишей объяснили мне, как оно тут устроено, перебивая друг друга и поправляя.
Выходило вот что. Мелкие или, как они их называли «низшие» демоны в Порченых землях сами по себе твари глупые и трусоватые.
Если такому демонёнку на глаза попадётся одинокий путник или зазевавшийся пастух, он его, конечно, попробует на зуб, и путнику не поздоровится. Но на деревню, на караван, на любое место, где людей много и у них есть стены, поодиночке никто не полезет.
Для такого дела они собираются в стаю. Помногу, счётом в десятки, а то и сотни, и собираются не быстро.
— Стало быть, между набегами почти всегда есть срок, — подытожил Дитрих. — Караванщики по нему и живут. Прошла орда, значит, месяц-другой дорога спокойная. Ну или пока новая не наберётся.