Гадать можно было до вечера, и толку от этого не прибавилось бы ни на грамм.
Оставить дом как есть я тоже не мог. Жить в деревне и знать, что в двухстах шагах от твоих людей стоит строение, внутри которого сидит непонятно что, это удовольствие на любителя. Проверить и убедиться, что зря сходили, всегда дешевле, чем не проверять.
— Идём смотреть, — сказал я. — Только не всем гуртом.
Миша встал первым с молотом. Дитрих взял топор. Я вооружился монтировкой, потому что бензопилу в тесных сенях заводить последнее дело, а фонарь всё равно надо кому-то держать. Эля осталась у крыльца с ножом, чтобы никто не выскочил у нас за спиной.
Соню отправили к матери. Она ушла, всем своим недовольным видом сообщая, что этого не забудет.
Дверь висела на одной петле и при первом же касании поехала вбок. Я снял её совсем и отставил к стене, чтобы не хлопала и не мешалась.
Внутри было плохо.
Кровля обвалилась внутрь, стропила торчали как попало, и сквозь них падал свет, разрезая полумрак косыми пыльными полосами.
В сенях по щиколотку лежал мусор, слежавшийся до состояния войлока. Печь стояла на месте, но заслонку с неё сняли, дверцу выломали, и на углу уже свила гнездо какая-то птица.
Мы прошли сени, потом горницу, потом заглянули за печь и в закуток, где когда-то, судя по всему, держали телёнка.
Пусто.
Ни единого звука, кроме нашего собственного шуршания по мусору. Дитрих присел, посветил себе вдоль пола и первым сказал то, что я и сам уже видел.
— Следов нет, господин. Ни звериных, ни людских. Пыль ровная, никто тут не ходил.
Тревога снялась примерно за минуту.
Помог, кстати, и сам Булыч. Пёс шёл впереди спокойно и деловито, не пригибаясь и не озираясь по сторонам, а на закуток за печью даже не покосился. Такой походкой не подбираются к волчице со щенками.
Миша опустил молот и выразил общее мнение тяжёлым вздохом. Дитрих сунул топор за пояс и начал разглядывать потолочную балку с чисто хозяйственным интересом.
А корги прошёл мимо всего этого, не задержавшись ни на секунду, и упёрся носом в дальний угол горницы, где половицы просели и разошлись.
— Подпол, — сказал Дитрих, посветив туда моим фонарём. — Крышку завалило.
Разбирали мы минут двадцать. Миша поддел монтировкой обрушенную балку, я подставил подпорку, и вдвоём мы её сдвинули.
А под ней открылась крышка подпола с врезным железным кольцом.
— Ну что там? — Миша навис над лазом, загородив мне остатки света.
— Пусто, — отозвался я снизу.
Внизу было пусто и сухо. Ни картошки, ни завалящей банки с огурцами. Вычистили подчистую, как и всё в этой деревне.
Только у самой стены, в нише за подпорным столбом, лежал свёрток.
Мешковина, перетянутая бечёвкой в два оборота. Пролежала она тут долго, ткань стала бурой и расползалась под пальцами, но саму вещь внутри это не затронуло.
Я выбрался наверх со свёртком и развернул мешковину прямо на полу.
Кирка.
Самая обыкновенная, из тех, что стоят по сараям десятилетиями. Черенок рассохся и потрескался, кольцо разболталось. На вид она стоила ровно столько, сколько стоит любое старое железо, то есть нисколько.
Дитрих глянул на неё через моё плечо, потерял всякий интерес и отошёл.
А я потянулся Оценкой.
'Кирка рудокопа, поношенная.
Качество: редкое.
Особенность: при добыче полезных ископаемых значительно повышает шанс добыть ценную породу.
Внимание. Предмет проклят. При использовании возможно срабатывание проклятия.
Суть проклятия не распознана. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'
— Дорогая? — не выдержал Миша.
— Дорогая, — сказал я. — В том-то и проблема.
Я перечитал описание дважды и задумался.
Тут стоило кое-что сопоставить.
Мой «Урал» и пожарную каску система мне пока не определяет. Обе вещи, судя по всему тоже редкого качества или выше, и обе она держит за семью печатями, отвечая, что я не дорос.
А тут в мокром подполе лежит железка, и мне вываливают всё до последней строчки. Качество, особенность, размер выгоды. Уровень навыка у меня со вчерашнего дня не подрос ни на палец.
Стало быть, дело в самой кирке.
Она мне себя показывает. Раскрывается сама, не дожидаясь, пока я научусь смотреть, и раскрывается ровно с той стороны, с какой выглядит соблазнительно. Про хорошее вываливает всё, про плохое молчит.
Классическая работа, старая как мир: сначала покажи товар лицом, а про мелкий шрифт поговорим потом.
Почему же тогда её бросили? Да потому что тот, кто её нашёл до меня, либо считал её обычным хламом, либо знал больше чем я.