А разбудил меня звук, которого в природе быть не должно. Как если бы кто-то одновременно наступил на кошку, продул ржавую трубу и уронил жестяное ведро с лестницы.
Я сел на диване и прислушался. Звук повторился, потом раздвоился, потом их стало четыре.
И, как потом стало ясно, всё дело было в страусах. Они проснулись.
Надо сказать, накануне они вели себя пристойно. Кухарка нашла в амбаре ларь с зерном, ссыпала им половину, те немедленно объелись и попадали замертво прямо во дворе, чем перепугали Соню чуть ли не до слёз. Всю ночь они спали.
А утром выяснилось, что зерно кончилось. И что себя запертыми в птичьем дворе за амбаром они не считают.
Плетень там был мне по грудь. И даже взрослый кое-каковский страус ростом с большую утку, по всем законам здравого смысла за такой забор выбраться не может.
Здравый смысл в этой деревне больше не работал.
Первым выскочил самый крупный, серо-бурый, с облезлой шеей. Я бы мог ещё ожидать, что он как-то перелезет или сделает подкоп, но он просто прыгнул, оттолкнувшись обеими лапами, вылетел свечкой выше плетня и приземлился с той стороны, как будто так и надо. Постоял. Заорал.
И тогда полезли все.
К тому времени, как я спустился в деревню, страусы были уже везде.
Они бегали по улице между домами плотными группками, по три и по пять, и в каждой такой группке никто явно не знал, куда бежит и зачем, но все страшно спешили.
Они лезли под ноги. Они забирались в дома через оконные проёмы, где ещё не было стёкол, и вылетали оттуда с воплями, преследуемые тряпкой.
Один сидел на крыше среднего дома. Как он туда попал, никто не видел, а слезать обратно он отказывался наотрез.
Дитрих, ругаясь сквозь зубы, тыкал в него шестом, страус шест обходил и переступал по дранке, всем видом показывая, что ему и здесь неплохо.
Второй нашёл моё ведро с саморезами.
Вот это уже было по-настоящему опасно, потому что саморезы в этом мире не производят и, судя по всему, ещё лет пятьсот производить не будут, если я сам не организую это производство.
Я успел отобрать ведро. Три штуки птица к тому времени проглотила и выглядела совершенно довольной жизнью.
Третий влез в корыто с водой, которое прачка натаскала от колодца ведро за ведром, и там сидел, как в баньке, широко расставив крылышки. Прачка, глядя на это, выругалась так, что управляющий обернулся и укоризненно кашлянул.
А из дома Глафиры уже неслось на всю деревню:
— Я вас всех на суп пущу! Всех до единого, слышите⁈
Из дверей вылетела птица. За птицей вылетела кухарка с полотенцем.
— Достали! Что ж за наказание такое, хуже демонов! С демонами хоть ясно что делать!
Птица заорала. Кухарка заорала ещё громче.
— Глафира, — сказал я, — тесто-то в порядке?
— Тесто в порядке, господин Никифор! А я уже нет!
Она развернулась и быстро вернулась в дом. Оттуда снова донёсся грохот, потом ещё один вопль, уже птичий, и наконец наступило что-то похожее на тишину.
Секунды на три. Затем всё началось по новой.
Единственным существом в деревне, кто был по-настоящему счастлив, оказался мой корги.
Булыч работал.
Он заходил на группку сбоку, прижимался к земле, разгонялся и в три прыжка направлял беглеца туда, куда считал нужным. Хватал за то место, где у птицы полагается быть хвосту.
Страус подскакивал вертикально вверх, оскорблённо клекотал и трусил к загону, а пёс уже разворачивался за следующим.
Загон он их перекидывал через плетень буквально пинком. Они выпрыгивали обратно через минуту. А значит у Булыча снова было занятие, которое он явно воспринимал, как игру.
За Булычем, разумеется, носилась Соня.
— София! — кричала Элеонора от велогенератора. — Вернись и помогай!
— Я помогаю!
— Ты не помогаешь, ты бегаешь!
— Я бегаю и помогаю!
Чем она помогала было ведомо ей одной, потому что доску, которую ей велели придерживать, она бросила ещё четверть часа назад.
Изольда посмотрела на всё это с крыльца, ничего не сказала и ушла в дом. Я к тому времени уже понял, что молчание графини штука многослойная, и в этом конкретном слое читалось примерно: «делайте что хотите, я в этом не участвую».
Сам я в то утро пилил доску на забор.
Работа пока была механическая. Доска шла из разобранных домов, гнильё летело на дрова. Остальные же доски я подрезал по размеру, если надо и откладывал.
Дитрих постоял рядом, посмотрел на стопку и сказал то, что думал.
— Не удержит, господин.
— Знаю.
— Они через такое прорываются. Я видал, как в Оршице тын в два бревна снесли за минуту.