Запереть насовсем? Это можно. Только тогда они перестанут нестись, начнут дохнуть, и через месяц у меня будет сарай с тухлым воздухом вместо птичника.
Проще сразу порубить на суп, как и обещала Глафира. И то будет честнее.
— Понял тебя, Ганс. Спасибо.
Он кивнул и вернулся к бревну. А я сел у верстака и задумался.
Через пару минут ко мне подошёл Булыч.
Пёс сел напротив, вывалив язык, и с шумом задышал. Бока ходили ходуном, лапы были полностью в пыли, а на морде застыло выражение полного и окончательного трудового удовлетворения.
За утро он ловил и возвращал на место страусов десятки раз. И готов был ловить дальше, но ему требовалось сначала отдышаться.
Я же понимал, что такой сизифов труд не самое лучшее применение для его сил.
— Иди сюда, работник.
Я потрепал его по загривку. Пёс немедленно перевернулся кверху пузом, дрыгнул задней лапой и заелозил по земле, начисто позабыв про свой суровый пастуший чин.
Хороший пёс. Гонял птицу три часа, устал, а всё равно рад.
А в трёх шагах за нами скрипел велогенератор.
Крутила Эля. Она уже отсидела свой час и теперь шла на второй.
Лоб у неё блестел, а дыхание сбилось на тот частый ритм, по которому сразу видно, что человек больше упрямится, чем едет.
Изольда стояла рядом и держала ей воду.
— Довольно, — сказала графиня.
— Ещё немного.
— Элеонора.
— Мама, там на дне ещё половина. — Эля мотнула головой в сторону аккумулятора. — Если я слезу, вся работа встанет.
— Зато ты сляжешь.
— Дело нужное, — упрямо сказала Эля, не сбавляя. — Только тяжёлое очень. Ноги гудят с утра до ночи, и ведь это всего одна лампочка и один инструмент. А их у Никифора вон сколько.
И у меня в голове наконец всё сошлось под одним кодовым словом.
Хаски.
Я хлопнул себя ладонью по лбу так, что Булыч подскочил.
В гараж я поднялся бегом.
— О, начальник, — оживились стены. — Ты чего запыхался? За тобой кто-то гонится, или ты за кем-то?
— Я за идеей.
— Догнал?
— Догнал.
Логика была простая и проверенная временем. Не я её придумал, а люди, которые сотни лет ездят на собаках.
У хаски внутри лежит запас хода на сотню километров, и, если этот запас не выпустить, собака от тоски разбирает диван.
Её не мучают, когда впрягают в нарты. Ей дают то, ради чего она устроена, и она сама лезет в упряжь и орёт от нетерпения, пока каюр возится с санями.
А теперь берём кое-каковского страуса, который сходит с ума без движения.
Что у него внутри? Ровно то же самое. Запас хода, быстрые ноги и полное отсутствие занятий.
Мы посадили этот запас за плетень и удивляемся беспределу.
— Что строим? — деловито поинтересовался Гараж.
— Карусель.
— Кому?
— Птицам.
Стены помолчали.
— Начальник, — сказали он наконец с чувством, — я в тебе не ошибся.
Собирал я её из того, что валяется у всякого нормального человека, если он тридцать лет ничего не выбрасывал.
Труба, которая будет вкопана в землю, а сверху железка с подшипником от «жигулей», чтобы всё вертелось само от лёгкого толчка. На неё круг из половой доски с бортиком по краю, чтобы никто не выпал на ходу.
Генератор сниму с велосипеда. Другого всё равно нет.
— Начальник, — забеспокоился Гараж. — А если не побегут? Ты ж последнее электричество разбираешь.
— Тогда соберу обратно за десять минут.
— А если побегут?
— Тогда велосипед пойдёт по прямому назначению.
Птицы бегут, круг вертится, обод крутит ролик, ролик крутит генератор.
Схема настолько простая, что обязана была работать.
Система дзынькнула, когда я затягивал последнюю гайку.
'Создан предмет: карусель беговая, птичья.
Качество: необычное.
Свойство: птица на ней бегает охотнее и устаёт позже.'
Отлично. Значит, система тоже считает, что я не рехнулся.
Или считает, что рехнулся красиво, что тоже неплохо.
Установили мы её у амбара, шагах в десяти от птичьего двора, и на грохот, как водится, собралась вся деревня.
К этому моменту страусы допекли всех, поэтому на мою конструкцию хоть и смотрели с ноткой недоверия, но и с большой надеждой.
— Ганс. Поймай мне одного. Покрупнее.
Конюх поймал. Молча, с первого захода, ухватив птицу поперёк туловища, отчего та обвисла и заорала благим матом.
Мы поставили её на настил. Страус переступил лапами, ощупал доску когтями, поднял голову и уставился на меня одним глазом с выражением полного непонимания.