— Угу.
— Эля, ты вообще слушаешь?
— Слушаю. Потом расскажешь.
Вот это «потом» и было самое обидное.
Её не выгнали, не назвали дурой, даже голоса не повысили. Её просто отложили в сторонку, как пустое ведро, которое ещё пригодится, но не сейчас.
А ведь Эля была из всех единственная, кто читал те же книги, что и она!
Читали в их доме все. Просто по-разному.
Элеонора бралась за то, что положено читать девице благородного дома, и всегда знала, где остановиться. Мама предпочитала письма, а Миша за всю жизнь честно осилил азбуку и ещё несколько книг, которые ему вдолбили учителя, и был этим вполне доволен.
А Соня читала всё подряд.
Отцовская библиотека занимала две стены и половину третьей, сотни фолиантов там были точно, а по Сониному счёту выходили тысячи, потому что считала она вместе с теми, до которых пока не дотянулась.
Читала она везде и всегда. В карете, в постели, за завтраком, один раз даже на конюшне, пока ждала, когда закончится дождь.
Больше всех прочих она любила трактат достопочтенного Хармонда о природе священных древ, в народе именуемых Великими Хранителями.
Знала она его почти наизусть. Про пятно от вина на сто двенадцатой странице помнила даже лучше, чем половину написанного, и до сих пор гадала, кто из предков читал за ужином.
Раньше Хранителей было много.
Хармонд писал об этом сухо, как о погоде. Целые рощи, и в каждом дереве сила. Теперь их осталось несколько штук на весь свет, и все они растут в городах.
Вернее, наоборот. Города выросли вокруг них.
У каждого города своё дерево, и новых не прибавится, потому что Хранители давно перестали размножаться. Ни семян, ни побегов. Четыреста лет подряд ни одного, и это Хармонд писал уже не сухо, а с обидой, словно деревья хотели этим самым навредить лично ему.
Демоны не заходят в круг Хранителя. Мелочь там не появляется вовсе, а крупные твари подходят к границе и разворачиваются, и чем сильнее дерево, тем шире этот круг.
Рядом с Хранителем лучше слушается магия. Про это в трактате была целая глава, которую Соня перечитывала чаще прочих, как и всякий ребёнок из благородной семьи, надеясь, что в ней проснётся дар.
В городе она бегала к дереву каждую неделю или даже чаще, когда получалось вырваться из дома.
А сегодня, посреди Порченых земель, в чужой деревне, где пахло глиной и птицей, её словно что-то позвало.
Потянуло, как за ниточку под рёбрами, чуть влево и вниз.
Она развернулась спиной, и тянуть меньше не стало. Она обошла дом, перешла улицу, постояла у колодца и даже зачем-то зажмурилась, а сторона не сдвинулась ни на палец, будто её прибили гвоздём к горизонту.
Там, в лесу, меньше чем в километре, лежало семечко. Она чувствовала это также ясно, как собственную руку.
С этим она и пришла к маме, уже разрываясь от нетерпения. Сестра не поняла, но может хоть мама…
Изольда выслушала до конца. Это было хуже всего, потому что означало, что отказ будет категорическим.
— Вечно ты со своими фантазиями.
— Мама, это не фантазия!
— Год назад ты подняла весь дом среди ночи. Гарпии на конюшне.
— Там кто-то был!
— Там была кошка. — Изольда отложила верёвку. — А на десятый день рождения ты рыдала и била ногами, потому что мы спугнули единорога, который заглядывал к тебе в окно на втором этаже.
Соня молча опустила глаза.
Тут возразить было решительно нечего, и в этом заключалась главная подлость положения.
— У нас каждая пара рук на счету, — закончила мать. — Ты отлыниваешь и хочешь, чтобы другие бросили работу и пошли отлынивать с тобой. Да ещё и подвергли себя опасности! Нет, Софья! К лесу ты не подойдёшь. Ни на шаг.
Вот на этом Соня и замолчала.
Раньше это правда бывало игрой. Она сама придумывала, сама верила часа на два, потом ей надоедало.
А теперь тянуло по-настоящему, и доказать это было нечем, потому что мальчику, который постоянно кричал про волков, больше никто не верит.
К дядюшке Никифору она не пошла.
Думала об этом, стоя за амбаром, и придумала целых три причины.
Во-первых, он был какой-то жуткий. Непохожий на всех остальных. Соня не хотела себе признаваться в том, что побаивается его, но так и было.
Во-вторых, она дворянка. То, что отец принёс клятву, вовсе не означает, что она обязана бегать к чужому человеку и о чём-то его просить. Да, он их спас. Но спас он всех, а не лично её, и в подданные она не нанималась.
В-третьих, он взрослый. А все взрослые сегодня говорили одно и то же.
К отцу идти было и вовсе бессмысленно. Если мама не пустила, отец не пустит тем более, а он всё ещё плохо ходит и лучше его не тревожить.