Волосы растрёпаны, подол в росе и в земле, на щеке подсохшая грязная полоса. Обе руки она держала над землёй, ладонями вниз, будто грела их над печкой.
А между её руками из земли торчал росток.
Тонкий, с карандаш толщиной и ладони в полторы высотой. Стебель зеленовато-серый, гладкий и чуть блестящий от росы. Наверху две пары листьев, ещё сложенных лодочкой и не успевших развернуться до конца.
По стеблю вдоль, от земли и почти до самого верха, шла белёсая полоска. Точно такая же, как шов на боку у семечка.
Я хмыкнул. Не был бы я здесь сам вчера ночью при посадке, решил бы, что кто-то пытается надо мной подшутить.
Ни одно растение так быстро не растёт. Даже сорняки.
Впрочем, я мыслил категориями собственного мира. А здесь и мир другой, и растение особенное.
Но судя по лицам остальных, они тоже такого не ожидали.
После недолгих расспросов выяснилось вот что:
Все, кроме дозорных, легли. Соня уснула. А потом проснулась среди ночи оттого, что поняла, семечко надо полить. Срочно. Прямо сейчас!
И чувство это было таким сильным, что она просто не могла ему сопротивляться и вышла наружу.
— Я не одна ходила! — спохватилась она. — Со мной Булыч был. Всё время. Булыч, скажи, что ты меня охранял!
Пёс, до того лежащий неподалёку в позе полного довольства жизнью, немедленно поднялся.
Причём поднялся он на задние лапы, вытянулся столбиком, прижал уши и коротко, отрывисто гавкнул. Один раз. Как в строю.
По кругу прошёл смешок.
— Свидетель показания подтвердил, — заметил я.
Соня оглядела родню и продолжила. Она набрала воды у колодца, дошла до холма и полила семечко ещё раз.
— Чувствовала, что так надо, — сказала она. — И потом сразу спать пошла, честно.
Дальше она просыпалась ещё два раза, и оба раза снова ходила поливать семечко.
Я подумал, что если бы это был наш мир, то оно бы уже сгнило от такой заботы.
— А утром я проснулась с первыми страусами, — продолжила она, — от страусореканья.
Я улыбнулся. Ну надо же. Страусореканье. Надо хоть раз послушать как они орут по утрам. А то видимо, в стенах гаража до меня этот звук не доходит.
Соня, тем временем, рассказывала дальше:
— Я думала, что про росток во сне придумала, — сказала Соня. — Пока Дарья не заорала.
Дарья, стоявшая тут же с пустым ведром, слегка покраснела и заявила, что она не орала, а звала людей.
Я встал и оглядел собрание.
— Значит, так, — начал я. — Вопрос ко всем, кто читал книги. Что там пишут про посадку? Про уход, про сроки, чем поливать и чем не надо.
Все молчали. Мне это не понравилось.
— У Хармонда одна строчка, — осторожно ответила Эля. — Про глубину и про шов. Её Соня и так наизусть помнит. А дальше он пишет уже про взрослые деревья.
— Хорошо. Кто ещё?
Оскар откашлялся, как перед докладом.
— В хозяйственных книгах тоже ничего, — сказал он. — Сады, посадки, питомники, всё это в бумагах есть. Но про Хранителей там не пишут.
— Почему?
— Потому что их не сажают, господин Никифор. Их обносят оградой и назначают сторожа.
Володя подтвердил:
— Города росли вокруг деревьев. Не наоборот. Дерево уже стояло, когда клали первый камень.
Дитрих задумчиво поскрёб щетину.
— Я по этой части человек тёмный, — сказал он. — Байки слыхал. Будто в одном месте Хранителя срубили, а на другой год он вылез из пня втрое толще. Только это я в кабаке слыхал, а в кабаке и не такое рассказывают.
Да уж. Прям необъяснимо, но факт. Проверять мы это, конечно, не будем.
Вместо этого, будем использовать то, что уже знаем. А знаем мы то, что у Сони по какой-то причине есть с этим семечком связь. И, если оно само каким-то образом рассказывает ей, как за ним ухаживать, то пусть так и будет.
— Соня.
Она напряглась. По лицу было видно, что ждёт выволочки за ночную прогулку, и заранее приготовила ещё несколько доводов в свою защиту.
— Ты у нас теперь хранительница древа, — сказал я. — Официально. Плюс главный агроном нашего колхоза.
Соня переварила услышанное и на всякий случай уточнила:
— А что такое агроном?
— Человек, который отвечает за то, чтобы всё росло, как надо.
Соня резко встала и выпрямилась.
— Обязанности такие, — продолжил я. — Поливать, смотреть и записывать всё, что заметила, каждый день. Сколько воды дала, какая была погода, насколько подрос. Даже если тебе кажется, что это ерунда.
— Записывать? — переспросила она.
— Записывать. Бумагу дам.
Вот тут я её и поймал.
Бумаги у нас мало, и до сих пор её выдавали строго Оскару для важных расчетов. А тут пятнадцатилетней барышне обещают собственную тетрадь, да ещё и под серьёзное дело.