У нас дома рассказывали побогаче. Такое кольцо в некоторых поверьях считалось дверью к феям, и человек, который туда попал, гулял на балу одну ночь, а выходил через сто лет, весь седой и никому не нужный.
Я честно попробовал это пересказать.
— Кто такие феи? — спросил Ганс.
— Ну… маленькие. Летают. С крылышками.
Конюх посмотрел на меня явно не понимая о чём речь.
Ладно. Легенды у нас разные, зато дверь одна и та же.
И, между нами говоря, после всего, что со мной случилось за последние дни, феям я удивился бы меньше всего. В некотором роде, они бы стали весьма логичным продолжением всей этой истории.
На северном краю кольца я остановился.
Тридцать девять грибов были одинаковые, а сороковой отличался.
Не сильно. Шляпка чуть темнее, ножка чуть толще, и стоял он немного выше соседей, на невысоком бугорке, которого там на самом деле не было. Пройди мимо, и не заметишь.
Я присел и положил на него ладонь.
'Путевой гриб 4−17–291–682
Опознание неполное. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'
Я перечитал это трижды.
Путевой. То есть имеющий отношение к пути, к дороге, к перемещению из одного места в другое. Спасибо, дорогая система, за исчерпывающее объяснение.
Зато номер меня зацепил. Жаль, я свою старую нокию с собой не взял. А то можно было бы позвонить, вдруг кто отзовётся.
А если серьёзно, то не думаю, что он тут просто так для красоты. Явно что-то значит.
Я ещё раз взглянул на цифры.
4−17–291–682
Длинно. Легко забыть или перепутать, как только начнётся суета, а суета там наверняка начнётся.
Записать бы. Только бумаги при мне не было, карандаша тоже, не кору же от дерева отрывать, чтобы ножом выцарапать.
И тут до меня дошло.
У меня же вся эта система в виде книги. Настоящей, с обложкой и страницами, я её каждый день перед собой разворачиваю.
А книги, вообще-то, для того и придуманы, чтобы в них писать.
Я призвал её, открыл на середине и мысленно дал команду записать увиденное.
Страница дрогнула.
'Заметка сохранена.
Путевой гриб. Номер 4−17–291–682. Северный край кольца.'
— Ганс, — сказал я, убирая книгу. — Если я не выйду, передай, что Булыча я завещаю Соне, а свой гараж Эле. Вместе они что-нибудь придумают.
И шагнул в кольцо.
На секунду всё вокруг исчезло. И вот уже я вновь стоял в лесу.
Только весь этот лес был теперь чёрно-белый, как старая фотография из бабушкиного альбома. Стволы тёмные, трава светлая. Деревья все стояли на своих местах.
И было на удивление светло, хотя солнца здесь, похоже, не наблюдалось.
Я поднял голову и понял, откуда идёт свет.
Неба надо мной тоже не было. Вместо него от края до края шли белые нити, тонкие и толстые, переплетённые между собой в сплошную сеть. Висели они высоко, выше вершин, и слабо светились сами по себе. Кое-где нити сходились гуще, и в этих местах свет собирался в пятна.
Пятен было много. Я насчитал шесть, потом бросил, потому что они были и дальше, за деревьями, и уходили за горизонт.
Красиво, ничего не скажешь.
Я обернулся назад, туда, откуда пришёл.
Деревья-то были на месте, а вот грибы нет.
Ну конечно.
Дверь работает в одну сторону. Снаружи зайти можно, а обратно фигушки.
И, если выход надо искать тоже в грибах, то он не здесь. Или всё-таки Ганс был прав, и его тут нет вовсе.
Но делать такие выводы было рановато.
Из задумчивости меня вывел Булыч. Он влетел в меня всей своей тушкой, на полном ходу, прижав уши к затылку.
Пёс подпрыгнул, я его поймал, и он немедленно ткнулся мокрым носом мне в лицо и лизнул от подбородка до брови.
Дрожал он крупно, всем телом.
Страшно ему было по-настоящему. Я это чувствовал руками, он весь ходил ходуном, и уши так и остались прижатыми.
Но, похоже, с завещанием я поторопился. Никакого страха не хватило, чтобы Булыч смирился с моим исчезновением и не последовал за мной.
— Тише. Свои. Молодец, что пришёл.
Я поставил его на землю, и он тут же сунул нос в белую траву, отдёрнул и чихнул.
А через минуту в пяти шагах от меня появился Ганс.
Появился целиком и сразу, вместе с рогатиной, которую всё-таки подобрал. В его глазах отражались одновременно ужас и решимость. Такое порой видишь у тех, кто понимает, что дальше оттягивать визит к стоматологу уже невозможно.
Он огляделся, увидел чёрно-белый лес, увидел белое небо и осел на одно колено.
— Я об этом пожалею, — сказал он.
— Обязательно.
— Я уже жалею.
— А уже поздно, — хмыкнул я, — так что давай не раскисай. Выкрутимся.