Отвлекшись, я перестал обращать внимание на дом, но вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Обернулся. У окна второго этажа стоял человек в светлой байковой рубашке – тот самый, который вторгся в мои владения. Если можно было сказать «юный» о человеке, годящемся мне в отцы, – это лучше всего описало бы его. Издалека он казался таким же мальчишкой – ну, может, чуточку постарше. Опершись спиной на боковой откос окна, он чертил что-то на бумаге, которую придерживал левой рукой. Очевидно, делал набросок. С меня!
Я сердито встал, чтобы уйти. Мало того что влез в мой дом, так еще и рисует меня, не спросив разрешения! Опустив на песок ластящегося Синдбада, я невежливо развернулся и зашагал к дороге.
Вдруг в спину ударил острый носик бумажного самолетика. Я сердито остановился и поднял глаза на окно второго этажа. Художник дерзко улыбался и знаками показывал – мол, разверни. Хотелось отпихнуть этот «шедевр оригами» носком кроссовки, но, сам не зная почему, я подобрал его. Расправив линии сгибов, я увидел… себя.
Несмотря на то что карандашный набросок был сделан наспех, каждую деталь, каждую тень тщательно прорисовали. Знакомая сутулая спина согнулась над бело-серым котенком с топорщащейся шерстью и вздыбленным хвостом. Ветер откинул назад отросшую челку и тщетно пытался хотя бы немного разгладить мятые, неряшливо торчащие края рубашки. Вспыльчивые, выгоревшие брови удивленно вздернулись, а обычно опущенные уголки рта как будто шевельнулись в улыбке.
Но это еще что! Позади мальчишки, совсем близко от берега, стоял на якоре фрегат с пиратским знаменем. Хотя корабль находился на втором плане, он был непропорционально огромен и как будто пари´ л в воздухе, нависая над берегом и над водой. У него не было тени – ее отбрасывал один только черный флаг.
У меня не получилось скрыть восхищения, и я поднял потеплевшие глаза на художника. Кажется, он немного смутился. Улыбнувшись по-простому, без чувства превосходства, он нерешительно махнул мне рукой, подзывая к себе. Если бы это был обычный день, я из вредности не подошел бы. Но меня будто околдовали. Зачарованный рисунком, как под гипнозом, я поднялся по ступенькам на второй этаж.
– Ты не замерз? Ветерок сегодня… освежающий. Сейчас пойдем пить чай. Подождешь меня минут пять? Я только все соберу…
Такое впечатление, что мы были знакомы сто лет. Он и не спрашивал, пойду ли я, можно ли мне. Не объяснял куда. Вот так по-свойски – «сейчас пойдем пить чай». Я даже не нашел что ответить. Только неопределенно повел рукой и облокотился о стену, в молчании глядя, как он собирает карандаши и застегивает сумку.
– Кстати, меня Виктором зовут. Можно дядей Витей. А тебя?
– Роман, – выдавил я.
– Роман, значит. – Он улыбнулся широкой, открытой улыбкой. – Купер писал романы. И Вальтер Скотт. Ну что, пойдем? Я здесь рядом живу.
Вдруг я опомнился. Совсем я, что ли?! Собрался идти с первым встречным! Бабушка сто раз говорила, что нельзя даже разговаривать с незнакомыми людьми. Детей обычно так и воруют: заманивают куда-то. Пойдем, мол, дам тебе конфетку. Или: «Ой, мальчик, помоги котенка с дерева снять». Но это, конечно, совсем для маленьких. Тем, кто постарше, вешают лапшу про каких-нибудь упавших бабушек, просят зайти в дом, вызвать «скорую»… На машине предлагают подвезти… Я все прекрасно понимал! В газете время от времени печатали объявления о пропавших людях. Поэтому нерешительно, с предательской дрожью в голосе я промямлил:
– Мне… идти надо. Извините. Отец ждет за углом. – Я отступил на шаг и тут же понял свою оплошность.
Он тоже понял и расхохотался. Я покраснел. Это бабушка вечно говорила мне, что, если незнакомый человек зовет куда-то, нужно сказать, что тебе некогда, что кто-то из старших (лучше всего – отец, отцов больше боятся) где-то неподалеку, за углом, и сейчас придет.
– Ты меня не бойся. – Он посерьезнел. – У меня такой же, как ты, сын есть. Николай. Ты приходи, когда сможешь. Днем я почти всегда дома. Если выйти отсюда к дороге – второй дом налево. Ворота зеленые. У бабушки разрешения спроси. Скажи, к дяде Вите и Коле. Она меня помнит. Здесь все меня знают. Я свой, местный. Приезжаю, правда, «набегами» – в отпуск на пару недель, да и то не каждый год. В прошлом году вот был… А так – в Питере теперь живу, преподаю в Академии художеств имени Репина. Знаешь Репина? Художник такой. «Иван Грозный», «Бурлаки на Волге», «Садко»…
Я знал. У Алешки дед тоже художник. Только он в Москве. Раньше он работал на ситцевой фабрике. На фабрике делали ткани, а Алешкин дедушка рисовал для них эскизы – разные узоры на бумаге, которые потом переносили на ткань. Что и говорить, Алешка очень гордился дедом. От деда у него дома было много альбомов с репродукциями – это такие фотографии известных картин. Они стояли за стеклом книжного шкафа, обложками вперед. На обложках были пейзажи и фамилии художников – Шишкин, Левитан, Айвазовский…