– Тетя Маря, я, наверное, пойду. Сегодня мне нужно еще позаниматься. Через неделю поеду документы подавать в Севастополь, – осторожно проговорил я, прощупывая почву: обидится, не обидится…
Тетя Маря не обиделась. Но я заметил, что кровь отхлынула от ее лица.
– Как – в Севастополь?.. Ты же с вот такого возраста мечтал стать водителем трамвая. Всем знакомым рассказывал: «Вот буду вагоновожатым – смогу катать вас „зайцами“ без штрафов!»
– Решил в «Нахимовку»… – неуверенно промямлил я.
– А-а-а… – как будто разочарованно и вместе с тем равнодушно протянула она. – Ну, приходи завтра, дам поводить вечером. Если никого не будет.
– Обязательно! – пообещал я.
Но следующим вечером я так и не пришел. И больше никогда тетю Марю не видел.
Тогда мне было, наверное, лет пять. Мы с дедушкой шли старыми улочками города. Возвращаясь с набережной, специально выбирали самые древние, скрюченные, изломанные переулки, конца которых было не видать за поворотом. Дедушка называл их «локтями» и «коленями». Чем отличался «переулок-локоть» от «переулка-колена», я не понимал, но полагал, что «локоть» поворачивает под более острым углом, он более кривой и загадочный, более манящий и таинственный. И гораздо чаще заканчивается глухим тупиком, старым забором или недостроенным домом, через заброшенный двор которого нужно было проскользнуть, не попавшись на глаза своре собак, рассерженных вторгшимися в их владения чужаками. В то время как «колено» – это, пожалуй, обычный ровный поворот. В крайнем случае поворот на шестьдесят градусов. Разве он может быть интересен?
Конец лета собирал в воздухе грустную леденцовую тишину: она предвкушала сентябрьские дожди и копила заряженные частицы в магнитном поле. Только редкий лай уличных псов гулким эхом отражался от стен домов из ракушечника, пропускающего через свои дырочки последние дни августа. Солнечные лучи всё так же подглядывали сквозь виноградную листву дворов, но свет их стал более тусклым и белесым. Холодным, чужим. Случайно заплутавших в переулках отдыхающих становилось все меньше – никто не спрашивал, как пройти до колхозного рынка или на автовокзал. Наверное, в городе остались только те, кто знал его вдоль и поперек, как мой дед.
Иногда под подошву попадал лист платана, очень похожий на кленовую ладошку. В пять лет я был убежден, что это клен. Он хрустел, возмущая своей невоспитанностью тишину, и хрупко крошился на сухие клочки-чаинки под моим неосмотрительным башмаком.
Мы не спеша брели по переулкам, и дедушка рассказывал бесконечные легенды о том или ином доме, о его жителях и их приключениях, и я никогда не мог знать наверняка, какие истории были достоверными, а какие он сочинял на ходу. Хотя вообще – врать он не любил, это факт, так что, думаю, все-таки они были правдой.
Наконец очередной «локоть» вывел нас на большую улицу, предполагающую оживленное движение. Однако сезон заканчивался, и она оказалась пуста: ни переполненных автобусов, ни случайных машин.
– На этой улице живет моя с первого взгляда любовь, – загадочно начал дед.
Вдруг далекий звонок предвосхитил нарастающий раскат перестукивающих колес. Из-за угла старинного дома (кажется, это был санаторий, оставшийся со времен царской России) величественно и вместе с тем скромно выступил, поскрипывая, красный двухвагонный трамвай.
– А вот и моя любовь!
Я недоуменно поднял глаза.
Трамвай начал замедлять ход. Мимо нас, гордо покачиваясь, словно корабль пустыни, проплыл первый вагон, в глянцевитых боках которого я заметил красное отражение худого мальчишки и деда с мечтательными морскими глазами (конечно, в отражении не было видно таких подробностей). Проплыло поржавевшее сцепление с непонятно зачем нужными спиральными подвесками-пружинками и свисающими шлангами. Под сонорное мычание двигателя второй вагон постепенно остановился, и наконец, сонно жужжа в августовской тишине, перед нами раздвинулись дверцы, приглашая в таинственный музейный мир с дощатым деревянным полом, застекленными перегородками и немецкими надписями, которые, по-видимому, означали: «Держитесь за поручни во время движения».