А выворачивающая душу, как настоящая. Его личный Ален Делон, всегда носимый в сердце, и пьющий хрен знает что вообще, потому что Рэм никогда не может подобраться ближе.
Он ехал по битому асфальту, продирался через серое утро, словно через густой туман, и слушал, слушал, слушал, утирая выступающие слёзы рукавом куртки, а в наушниках: «Любовь — это только лицо на стене,
Любовь — это взгляд с экрана».
Мир вокруг как будто терял чёткость, становился размытым фоном. Или это от того, что слезились глаза?
На перекрестке, ожидая, пока проедет редкая машина, он машинально протёр запотевшее стекло наручных часов. Двадцать минут до урока. Можно было ехать медленней, но, как только загорелся зелёный, он с рывком тронулся вперёд, обгоняя на переходе двух ребят из параллельного класса. Те кивнули ему, но в голове Рэма не было мест для лишних лиц.
Он думал об Алене Делоне.
Перед школой остановился, тяжело дыша, и вынул наушники. «А дома совсем другое кино,
она смотрит в его глаза…» — строчка, идущая уже по третьему кругу, на ней он щелкнул «стоп» на плеере.
Пристегнул к перилам на крыльце велик, едва выпрямился, оглядевшись по сторонам, и заметил Елисея. Сбежать не успел.
— О, Макар, — он подхватил его за плечи, тут же обнимая одной рукой и по-свойски притягивая к себе, как старого приятеля. С совершенно безобидной улыбкой на голубом глазу спросил: — А почему ты в субботу так рано ушёл? Что-то не понравилось?
Рэм, фыркнув, нагнулся, выбираясь из-под его руки, и прямо ответил:
— Вы ж надо мной ржали.
Елисей пошел рядом, явно не ощущая себя лишним. Рэм толкнул двери, заходя в здание, а Синцов — за ним.
— Почему ты так думаешь?
— Я не дебил. Видно было.
— Ребятки просто дикие немного, — вежливо объяснил Елисей. — Ну, знаешь… одухотворенные.
— А ты сам? Типа другой?
— Я так, — он покачал ладонью в воздухе, усмехаясь. — Человек из народа.
Рэм прыснул: ну уж конечно. Все знают, что этот плиточный завод Синцовых ещё в конце 80-х был кооперативом дедушки Елисея, а потом и его бизнесом, пока девять лет назад он благополучно не словил пулю в затылок. Человек из народа…
— Могу реабилитироваться, — добавил он, когда Рэм чуть ускорил шаг. — У нас намечается семейное мероприятие…
— Что, ещё одно?
— Ещё одно, — просто ответил Синцов. — Но этих там не будет. Которые тебе не понравились.
«Мне ты не понравился», — зло подумал Рэм, но, не в силах сопротивляться ещё одной возможности оказаться на территории Сергея, будто бы нехотя — а на самом деле загоревшись от одной мысли — с ленцой спросил: — А кто будет?
— Все свои, — пожал плечами Елисей.
Рэм, останавливаясь, повернулся к нему, недоуменно приподняв брови: что это значит? Кто у них свой?
— Ну, ваша семья, вы с сестрой, если хотите, там ещё, может, парочка… — ответ прозвучал весьма размыто. — В общем, много народу не будет.
— И в честь чего мероприятие?
— Сестра прилетает, у неё день рождения.
— И что, она прям всех ждёт на свой праздник?
Елисей, улыбнувшись, развел руками: мол, у нас так принято. Рэм пошел дальше по школьному коридору, делая вид, что не слишком заинтересован, хотя в груди затрепетало от радостного предвкушения. Он сам не мог себе объяснить, почему так цепляется за эти мизерные возможности посмотреть, поздороваться, побыть на одной территории — они ведь никогда не давали ему ничего больше взгляда, случайного прикосновения или улыбки, брошенной в толпу, так, будто Синцов улыбнулся ему, хотя на самом деле всем и каждому. Это всегда ни о чём, ни для чего и ни для кого, а Рэм — всё равно всегда там. Глупо.
Но он шагал дальше, оставляя Елисея позади, и пряча глупую улыбку в ладони, делая вид, что зачем-то ведет ею по губам.
Глядя в пол, не сразу заметил впереди Француза и Скрипача, и врезался в первого, как в стену. Тот подхватил под плечи совсем, как Синцов, и мрачно поинтересовался: — Что, нашёл нового друга? — кивнул ему куда-то за спину.
Рэм опешил:
— Да вы чё гоните, пацаны? Куда ему до вас.
Они похмурились немного, но быстро оттаяли: пошли рядом, начали спрашивать, что вообще было в этом «пафосном особняке». Рэм честно рассказал, как есть, и парни оборжали друзей Елисея, называя их обоссанными нуворишами.
— Да лан, у богатых свои забавы, — зачем-то высказался Рэм в их защиту.
Может, потому что «обосанный нувориш» — это и старший Синцов тоже. По всем понятиям.
Француз тут же затянул: