— Ты чё, совсем?
Рэм ждал, что Илья дернется, вырвется, отбежит, но тот оцепенел, сдавленно выдохнув. Тогда к нему подался было Француз, желая, видимо, вытащить друга из лап опасности, но в этот момент и раздался выстрел, заставивший всех отшатнуться. Когда Рэм снова посмотрел на Илью, тот стоял, зажмурившись, и трясся плечами. Бесшумно плакал.
Яблока над его головой не было, оно разлетелось на куски.
Француз, нахмурившись, посмотрел на Елисея с откровенной неприязнью.
— Ты совсем двинулся? — процедил он сквозь зубы. — Ты мог его убить.
Елисей пожал плечами, как будто это была мелочь, не заслуживающая внимания.
— Расслабься, я отлично стреляю, — ответил он с усмешкой, будто они просто не понимают его «таланта».
В этот момент Рэм ощутил, что перед ним стоит кто-то чужой. Чужой не в смысле постороннего, как можно сказать о прохожем, а чужой на глобальном уровне — не совсем человек. Кто-то, отличающийся от них сущностно, словно состоящий из принципиально другого набора характеристик.
— Где твой отец? — тихо спросил он.
— Его нет дома, — ответил Елисей.
«Наверное, с Вадимом». Это было неуместно, но Рэм всё равно так подумал.
— Убери это обратно в сейф и больше не трогай.
— Пойдем отсюда, — тихо сказал Француз, сжав плечо Рэма и кивая в сторону калитки. — Этот реально поехавший.
Скрипач, всё ещё не оправившийся после выстрела, сдавленно закивал. Они, казалось, синхронизировались в одном и том же ощущении: нужно как можно быстрее уйти и больше не быть рядом с этим — с ним.
— Да, валим, — глухо отозвался Рэм.
Двинулась через зимний сад — чтобы у их отхода были свидетели, и Синцов не вздумал останавливать с пушкой, — в сторону выхода, пробираясь через толпу. Француз шепотом выругался, как только они вышли за калитку, Скрипач же всё это время продолжал молчать. Его застывшее выражение лица пугало Рэма: казалось, тот всё не мог осознать, как прошёлся по краешку.
— И это твой друг? — поинтересовался Француз, не скрывая злости.
Рэм раздраженно бросил в ответ:
— Не друг он мне.
Когда шум вечеринки остался далеко позади, они, наконец, сбавили шаг, а на перекрестке разошлись каждый в свою сторону, будто пытались отстраниться не только от Елисея, но и друг от друга: от их общего воспоминания о том, что произошло.
Глава 9
В понедельник он увидел её снова. Полину. По-ли-ну. Почему-то так произносил её имя историк, делил на слоги, когда весело рассказывал: — А сегодня ко мне заходила По-ли-на Синцова.
Рэм сразу подумал: между ними что-то есть. Или было, когда она училась в школе. Потому что никому нахер неинтересно, куда там заходит По-ли-на Синцова. Только тем, кто влюблён в Полину.
Но ему понравилось придумывать, как будто у неё есть какая-то история с учителем… истории. Тогда он сразу почувствовал себя не таким одиноким: тяжело быть странным сразу в нескольких категориях, хорошо, когда попадается кто-то, кто хотя бы половину такой же странный, как ты. Например, тоже влюблен в старика. Или тоже гей, но Рэм из таких знает только Артамонова — это знакомство не сделало его участь легче.
Но про Полину он фантазировал ещё весь урок истории и потом немного на химии. Представлял, что там у них и как, но картинки плохо собирались в цельный образ: так, какая-то умилительная ерунда. Вот Арсений Иванович ждёт Полину после уроков, чтобы проводить до дома. Или вот Полина мерзнет под дождем, а Арсений Иванович накидывает ей свою куртку на плечи. Он милый вообще-то. Ему тоже около сорока, не такой красавчик, как Синцов, но обаятельный. Может, если бы сердце Рэма не было занято беспрерывными страданиями по отцу Елисея, он бы выбрал страдать по учителю истории. Тот хотя бы доступней — смотреть можно хоть каждый день. И на переменках подглядывать, подкрадываясь к кабинету.
Елисей же подошёл к Рэму после химии, как будто ничего не случилось, а субботняя выходка с револьвером — это… это у них в семье такие традиции. Обычный элемент вечеринки, такой же обыденный, как гирлянды и большой торт.
Пока Рэм стоял у окна, копаясь в рюкзаке в поисках контурных карт, Елисей остановился рядом, оперся на подоконник поясницей, и заговорил с ним так, словно это… нормально. Словно нормально после всего, что случилось, остановиться рядом и заговорить.
Рэм предыдущие два урока всеми силами избегал сталкиваться с ним взглядом. С Французом и Скрипачом тоже — они сели вместе, отдельно от него, и хотя Рэм считал это несправедливым (он же ничего не сделал! не он яблоко на голову Илюхе поставил), в то же время это было… как будто бы справедливо. Во всяком случае, он не чувствовал себя вправе заговорить с ними, и уж тем более навалиться на их парту с претензиями: чё, мол, отсели.