Он сглотнул, чувствуя, как краснеет. Понял, что нужно перестать так таращиться, потому что Елисей… Он, кажется, внимательней, чем другие люди.
— Да, видно, что он… — Рэм запнулся, пытаясь подобрать слова, и тут же отдал фотку обратно. — Уверенный в себе.
— Ага, — поддакнул Елисей, убирая снимок обратно в альбом.
А, захлопнув его, он сказал, указывая на обложку:
— Кстати, знаешь, что из снегирей красногрудые только самцы?
— Чё? — Рэм правда не сразу уловил, что он имеет в виду: что за внезапная информация из учебника по биологии за седьмой класс?
Елисей не пояснил. Только улыбнулся шире, убирая фотоальбом в стол. Рэм потом до утра лежал в своей гостевой комнате, думая о Синцове-старшем: представлял, как родился бы раньше, и, может, смог бы стать Сергея вот таким — молодым, двадцатилетним. Может, у них даже что-нибудь получилось бы.
Наверное, тот парень, которому он опирается локтем на плечо — был тогда его парнем. Это ведь вероятно?
И, наверное, Синцов хотел жить свою жизнь с ним, но, может, он отверг его или жестоко бросил, и Сергей, психанув, женился.
Хотя нет, у него ведь родилась дочь в восемнадцать, не сходится… Только если он изменял с этим парнем своей жене.
Так странно, что даже в двадцать лет можно изменять своей жене — это как будто что-то про взрослых. Кризис старческих отношений.
А потом вдруг: блин, он имел в виду, что они геи? Снегири типа. Теперь дошло.
Но это была только одна ночь. Впереди таких было ещё много: через день или через два — Рэм бывал с Елисеем чаще, чем с кем-либо из бывших друзей. Отцу нравилась их дружба. Он говорил, что нечего водиться с «обалдуями», а вот Елисей из приличной семьи: не курит, не пьёт, не зависает в гаражах, не ходит в джинсах с пузырями на коленях (а Француз ходит, и отец почему-то особенно не любил его за это). А ещё, конечно, не носит собачьи клички и не придумывает их другим людям.
— Чё ещё за Рэм? — всегда возмущался отец. — Мы тебе такое красивое имя с матерью дали, а ты — Рэм, Рэм…
Наверное, если бы батя всерьёз интересовался его друзьями, Француз и Скрипач устроили его бы больше, чем Елисей. Но он не интересовался, а их дружба набирала обороты.
Рэм не отказывался от ночевок — каждый раз, когда Елисей предлагал остаться, он соглашался. Он знал, что когда-нибудь будет ночь, когда Сергей не уйдёт, и такие ночи действительно случались. Но ценнее были даже не они, а вечера, когда удавалось после ужина засидеться за болтовней с Синцовыми и узнать старшего лучше.
Например, что это его гитара висит на стене в гостиной. Индира весело рассказывала, что сама играет на рояле («Шербурские зонтики — моё любимое»), а Сергей может их и на гитаре.
Он же скромничал, прячась за бокалом с вином:
— Ну, прям их у меня плохо получается. Я так, без музыкального образования.
— Как и Макар, — встрял Елисей. — Но у него гитара тоже любимый инструмент, — и снова эта его улыбочка.
Рэму вспомнился тот дурацкий вечер, когда он почувствовал себя униженным и обсмеянным, и эти ощущения ненадолго вернулись. Пока Сергей не сказал: — Я помню. Машина времени. Мне понравилось, — и улыбнулся.
— Может, ты нам ещё что-нибудь сыграешь? — предложил Елисей, выразительно глянув на Макара.
Захотелось мрачно пошутить: что, прошлого раза не хватило? Рэм только хмуро посмотрел в ответ, а Индира сказала не к месту:
— А давайте я лучше на рояле сыграю «Шербурские зонтики»!
Или к месту. Может, она так хотела сбить напряжение, перетянуть неловкое внимание с Рэма на себя. Если так, он даже почувствовал к ней благодарность.
Только Елисей от неё отмахнулся:
— Да мам! Пусть Макар нам что-нибудь сыграет. В прошлый раз даже папе понравилось.
Это «даже» звучало так, словно Синцову трудно угодить. А Рэм смог? Надо же.
— Я сейчас принесу гитару, — и подорвался с места, будто его кто-то об этом просил.
Родители — оба — забеспокоились, поглядывая на Рэма:
— Да не смущай ты его, — это Сергей.
— Да, правда, сынок, что ты пристал с этими песнями? — это уже Индира.
Елисей же, вернувшись в столовую с блестящей гитарой под тёмное дерево (и пахнущее дубом, Рэм ещё тогда заметил), сунул её Макару в руки. Он принял её, чуть отъезжая на стуле от стула (ножками противно заскрипело, и как будто от этого стало ещё более неловко), но пообещал Елисею: — Тебе не понравится.
— Я заинтригован, — улыбнувшись, ответил он, и сел за стол.
Рэм чувствовал, как в нём медленно, но верно, словно подолгу закипающая на старой плите кастрюля с водой, начинает бурлить злость. Сначала совсем чуть-чуть — так, пузырьки на поверхности. Но в момент, когда он сжал гриф пальцами, злости было уже много. И ощущения такие же, как на вечеринке перед мажорами, только… Только и сейчас, наверное, точно также. Вечеринка перед мажорами.