И посмотрев на Синцова, Рэм подумал: он тут в последний раз. Это будет песня и против него тоже. И против Индиры — ему почему-то кажется, что она первой решит его выгнать.
Он мелодично заиграл на струнах.
Я чествую вас, сыновья дипломатов, юристов, министров и профессоров,
Ожиревших актрис, журналистов-магнатов, многотомных поэтов и суперпевцов.
Рэм оторвал глаза от гитары, и несколько нервно осмотрел лица Синцовых, предполагая, что его могут выгнать уже за первые строчки. Но пока не гнали, и он, переглотнув, продолжил.
Короче, тех, кого всегда у нас вызывают на "бис".
Тех, кто везде легко пролезет без ви-и-и-з.
Продолжать дальше было ещё сложнее. Рэм услышал, как под Индирой скрипуче задвигался стул, и напрягся. Но всё равно попытался допеть: Раскройте рты, сорвите уборы — по улице чешут мальчики-мажоры.
Раскройте рты, сорвите уборы — на папиных "Волгах" — мальчики-мажо…
— Так, хватит, — и Индира встала из-за стола.
Рэм замолчал, обрывая музыку — неуклюже проехался пальцами по струнам. Синцов-старший на него не смотрел, а Елисей, допив из своей кружки чай, лениво сказал: — Да, мне что-то тоже не очень… — потом обернулся на мать. — Тебе с картиной помочь?
Она откликнулась уже из другой комнаты:
— Да, там нужно будет ровно придержать, пока я примерюсь.
Елисей, коротко бросив Макару неожиданно нежное:
— Она у меня рисует, — тоже поднялся, уходя за матерью.
Они с Сергеем остались на кухне одни. У Рэма так сильно застучала кровь в ушах, что он, казалось, перестал слышать что-либо кроме этого. Тук-тук-тук.
Среди которого вдруг:
— Хорошая песня.
— И мне нравится, — глухо отозвался Рэм.
— Умеешь ты… подобрать к атмосфере. Я ещё тогда заметил.
— Ага, — ответил он, и почему-то улыбнулся. Это звучало как похвала.
Сергей вдруг спросил:
— У тебя она и со мной ассоциируется?
Рэм быстро замотал головой:
— Нет. Вам бы я сыграл другую.
— Какую?
Он одной рукой наиграл на струнах едва узнаваемую мелодию, но пропел под неё почти складно:
— Задумывая чёрные дела-а-а, на небе ухмыляется луна-а-а…
А Сергей вдруг подпел:
— А звёзды будто мириады стрел…
Рэм снова улыбнулся, начиная играть поживее:
— Ловя на мушку силуэты снов, смеётся и злорадствует любовь…
— И мы с тобой попали на прицел, — это они пропели почти в унисон.
Рэм, плотнее подхватив гитару, несколько торопясь от волнения перешёл к припеву:
Я же своей рукою
Сердце твоё прикрою,
Можешь лететь и не бояться больше ни-че-го.
И в глаза, в глаза друг другу, почти безотрывно.
Сердце твоё двулико:
Сверху оно набито
Мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно.
— Так, закончили музыкальную паузу, — это Индира резко ворвалась в их пространство, разрушая интимность момента. — Макар, ты иди лучше домой, Елисей себя неважно чувствует.
Вежливый способ сказать: «Больше никогда не приходи».
Но, едва Макар поднялся со стула, Сергей сказал ему:
— Заходи к нам ещё.
— Лучше не…
Он перебил жену:
— Нет, ты заходи, заходи. Елисей отходчивый.
Макар не смог сдержаться, снова губы растянулись до ушей.
— Приду, — пообещал он.
А по дороге домой, настолько счастливый — ну, будто ничего в жизни лучше не было, чем эти пять минут наедине с Сергем, — он сочинял отговорки, чтобы помириться с Синцовым-младшим обратно: ему ведь обязательно нужно прийти к старшему. Ещё не раз.
Глава 12
В первый день весенних каникул неожиданно наступило лето. Рэм сменил куртку на джинсовку, и теперь летел вниз по тротуару с музыкой в наушниках: в плеере перематывалась лента, он только что заменил батарейки, и теперь звук был такой чистый, словно это не дешевенький «Диана-стерео», а не меньше, чем Sony или Pioneer.
«А не спеть ли мне песню… о любви-и-и-и-и…».
Сергей. Сергей, Сергей, Сергей. Он мелькал в мыслях, как рефрен этой песни. Рэм не мог забыть их последний разговор, хотя это был даже не разговор, а короткий момент — взгляд, пара фраз, мимолётное касание. Не физическое даже, а чувственное какое-то — касание на уровне душ. Они друг друга поняли. Заметили. Ощутили.