Вернувшись в гостевую комнату, он прошёл через неё в личную ванную, где долго разглядывал себя в зеркало, пытаясь понять, видно ли по нему, что случилось. Как будто бы нет. Как будто бы он всё тот же. Только виднелся след от укуса на плече и, если повернуться, на спине проступали красные полосы от ногтей. Ничего, что могли бы заметить другие.
Он разделся, встал под душ, и в тот момент еще держался молодцом. Спокойный, невозмутимый — по крайней мере, внешне, будто в этой ванной комнате ему есть перед кем красоваться. Внутренне тоже пытался храбриться: ну и похер. Ну и ладно. Не было у него раньше Сергея Синцова, и дальше не будет — что, собственно, изменилось? Он уже давно живёт в этой недоступности, в невозможности подойти ближе, только смотреть и не трогать — так и продолжит жить. А то, что удалось хотя бы раз прикоснуться к его телу — да ещё как, — это наоборот нужно ценить.
Он так и уговаривал себя — пока мылся, одевался снова, шёл из душа до своей комнаты. Но там, упав лицом в подушку, всё равно начал плакать — так сильно, как в последний раз, наверное, плакал только в детстве.
И после этого ещё долго не мог уснуть. Лежал, обняв подушку, до рассвета: то срывался на задушенные рыдания, то успокаивался, коротко всхлипывая, и затихал. Потом снова прорывало. Уже тысячу раз пожалел, что шагнул на эту долбаную веранду, потому что, оказывается, есть огромная разница между Сергеем, который никогда ему не доставался и Сергеем, который достался только на одну ночь: результат одинаковый, но в первом случае им хотя бы не пользовались, сунув потом в пачку сигарет, чтобы выбросить, как этот использованный презик.
Устав от слёз, к утру он всё-таки заснул, а проснулся, когда Елисей ворвался в его комнату со словами:
— Там твой батя приехал.
— Че? — Рэм, вырванный из сна, поморщился, пытаясь осознать наступивший день: зачем тут батя…
Он вдруг понял, что так и уснул поверх одеяла: с обнаженным торсом и подушкой в обнимку. Вспомнил про след от укуса на плече, про царапины, стыдливо натянул на себя края одеяла. Елисей, заметив это, фыркнул: — Сисечки прикрываешь? Чё я там не видел, — и рукой в воздухе покрутил, поторапливая. — Давай, а то мне некомфортно, когда у нас во дворе ментовская тачка.
И вышел из комнаты также резко, как в неё пришёл. Рэм приподнялся на локте, задрал голову к окну, выглядывая отцовский бобик: и правда. А чё приехал?
Он сел на постели, и всё случившееся за ночь резко навалилось чувством тяжести на плечах. Поднялся, натянул футболку, достал щетку из рюкзака, чтобы быстро умыться. Пока ходил по коридору, слышал голоса внизу, и четче остальных выделял голос Сергея. Аж в животе переворачивалось. Надо, наверное, спускаться, но он не понимал, как сможет посмотреть на него снова.
И всё-таки переоделся, усомнившись, что в этом доме принято разгуливать в пижаме. У них-то вообще пофигу. Хоть в трусах (мама будет не рада, но в целом — пофигу). А тут всё чинно-благородно, и Рэм попытался соответствовать, меняя пижамные штаны на джинсы.
Батю увидел ещё с лестницы — тот стоял в прихожей, одетый по форме, и о чём-то говорил с Сергеем. Рэму от этого было нехорошо: как будто их спалили. Хотя у отца может быть тысяча и одна причина говорить с Сергеем.
Спустившись, он прошёл у нему, стараясь не замечать Синцова, а в груди — тук-тук-тук. Сердце на ультра скоростях.
— Чего ты?
Вопрос прозвучало не очень приветливо, и отец сразу же за это зацепился:
— И тебе доброе утро, сынок. Чё там с вашим гаражом?
Рэм от растерянности глупо спросил:
— Каким гаражом?
— У вас чё, много гаражей? — усмехнулся отец. — Владелец решил заяву писать за поджог.
Рэм быстро припомнил, кто владелец гаража по бумажке… Кажется, Илюхин дед.
— А… а чё, а на кого?
— Да вот… На Елисея, — отцу, кажется, самому неловко стало, когда он это сказал.
Несколько виновато кивнул на Сергея, но Рэм на это не купился — всё равно не посмотрел.
— Тёрки у вас какие-то что ли? — продолжил отец.
— Они просто бесятся, — сразу ответил Макар. — Елисей ниче не поджигал, забей вообще.
— Ну, я и подумал, что надо сначала заехать, разобраться, — он это как будто перед Синцовым оправдывался, а не Рэму говорил. — Пацан-то хороший.
Рэм покивал, увидел боковым зрением, как в унисон ему кивает и Сергей, а самому стыдно стало: Елисея выгородил, а про пацанов сказал, как про придурков каких-то. Странно так: десять лет дружбы было разменяно непонятно на что.
— Ладно, улажу, — вздохнул отец, и протянул руку Сергею. Тот пожал. А потом батя глянул на Рэма: — Ну-ка посмотри на меня, — очень строго.