Отец задумался, провел рубанком по дереву, и лениво ответил:
— Не, не с первого. Со средней школы, наверное. Лет с двенадцати. Серёжа тогда уже… Ну, знаешь, такой: всё на себя тянул. Вокруг него все крутились.
— А ты? — быстро спросил Рэм.
Отец приостановился, переворачивая доску, чтобы снова пройтись рубанком.
— А я… — он усмехнулся, вспоминая. — Был не из тех, кто крутится. Скорее из тех, кто держится рядом и смотрел на это со стороны.
Рэм снова начал шлифовать гриф, но пальцы дрожали от волнения, и получалось неровно.
— А вы потом… всегда поддерживали связь? — спросил он как можно небрежнее.
Отец фыркнул, поставил рубанок и взял в руки напильник.
— Ну, поначалу — да. Потом жизнь пошла. У него бизнес, семья, дети. У меня вы вот. Но общаемся, как видишь.
Рэм отложил шлифовку, уткнулся взглядом в верстак. Спросил после паузы:
— А давно ты ему гитару сделал?
— Да лет двадцать назад, — отец остановился, чуть прищурился: — А чего ты так подробно спрашиваешь? — в голосе появились нотки подозрительности.
— Просто интересно, — быстро ответил Рэм, отворачиваясь к грифу. — Это же… ну, круто. Ты тоже, получается, другу гитару вырезал. Как я.
Отец посмотрел на него, словно в попытке понять, степень искренности, а потом сказал:
— Ладно, пойду матери помогу. Скоро вернусь.
Он направился к выходу, оставляя Рэма одного в тишине подвала.
Макар попытался сосредоточиться на грифе, выравнивая края. Чтобы не думать о разговоре (какая ему вообще разница, как и когда они дружили?) начал представлять, как зазвучит гитара, как струны натянутся под пальцами. Может быть, Француз её и не примет, но важно, что он хотя бы попробует.
За спиной раздался тихий шорох. Рэм не придал ему значения, думая, что вернулся отец, но шорох повторился, превращаясь в шаги — не такие, как у бати.
Макар резко обернулся, выцепил в полумраке силуэт Елисея. Тот глянул на него из темноты блестящими глазами и шепотом проговорил: — Макар.
У Рэма от этого шепота зашевелились волосы на затылке. Момент почти интимный, но рядом с Елисеем — да ещё спустя пять дней, как они не общались, — ощущался совершенно иначе. Жутко. Захотелось отойти подальше и начать оправдываться.
Тон Елисея как раз требовал оправданий.
— Совсем куда-то пропал, — сказал он, спускаясь к Рэму по лестнице. — Я звонил тебе домой, но тебя там всегда нет.
— Я просто много времени провожу здесь, — ответил Рэм, медленно разворачиваясь к станку. — Ты, наверное, попадал в такие моменты.
Это почти правда. Один раз Макар намеренно проигнорировал звонок, попросив маму сказать, что его нет дома, но в остальных случаях — работал над гитарой.
Елисей с явной брезгливостью обвёл взглядом его рабочее место, провел пальцем по вырезанной по отцовскому шаблону доске, а затем помусолил пальцы друг о друга, как бы смахивая невидимую пыль. Спросил, поворачиваясь к Рэму: — И что делаешь тут?
— Гитару, — с некоторым возмущением в тоне ответил он. — Видно же.
Ну, правда видно: всё по форме вырезано, подготовлено, осталось только склеить. Синцов оценивающе посмотрел теперь уже на заготовки, и снов спросил: — А зачем?
— У Француза гитара в гараже сгорела. Любимая, — хмуро сообщил Рэм, берясь за рубанок. — Хочу заменить.
— А потом споёшь ему песню про дворнягу?
— Чего? — Рэм нахмурился. Какая-то фиксация на дворнягах.
Елисей пояснил:
— Ну, песня, которая ассоциируется с ним, — он сделал шаг назад, оглядывая кладовки, и принялся напевать: — Висит на заборе, колышется ветром, колышется ве-е-етром бумажный листок, — вернувшись к станку, снова глянул на Рэма: в полумраке его лицо было освещено только наполовину. — Пропала собака, пропала соба-а-ака… Пропала собака по кличке Дружок.
Рэм чутко уловил, что это песня не про Француза, а про него. Он же в этом мастер — подбирать песни. Он и свою роль рядом с Елисеем прекрасно понимал. Мотив — не очень, но сама роль была кристально ясна.
Он очень занятный, он очень занятный,
Совсем еще глупый доверчивый пёс.
Макар оборвал его пение:
— Нет, эту не буду, — прохладно сказал он. — Она у меня с Французом не ассоциируется.
— А какая с ним ассоциируется? — спросил он, отступив на шаг, чтобы опереться лопатками о стену. — У тебя же в голове для каждого свой плейлист.
Рэм стиснул рубанок, чувствуя, как перестаёт справляться с ситуацией.
— Да перестань ты, — жалобно буркнул он, опуская взгляд на заготовку. — Я просто делаю гитару. Всё.