— Я хочу, — быстро выпалил Рэм.
— Уверен?
— Да.
— Ну, смотри, — и тоже хлопнул по плечу, возвращаясь к машине.
У Рэма от предвкушения аж в кончиках пальцев закололо. Из колонок, с привязанными к ним воздушными шариками, заиграла торжественная музыка, и он повернулся к сцене, ожидая появление Сергея. И он появился — с высоты отчего-то ещё красивей. Поздравил всех с днём города, начал рассказывать, как много сделал для этого захолустья мэр, нахваливать его несуществующие заслуги (про Брюхина, мэра, иначе, как «вор» в народе не говорили), и между строк добавлять про свой завод по изготовлению тротуарной плитки, которой, естественно, устелили весь город (и теперь, когда едешь на велике, его постоянно трёсет, и в голове — дыр-дыр-дыр, как по худшему асфальту). В общем, здорово, что всё так славно и красиво — в конце все похлопали, а Рэм громче всех, как главный фанат всего, что скажет Синцов. Он и не слушал обычно. Какая разница? Главное: смотреть и наслаждаться. Тут ещё и все мысли в его скором посещении особняка Синцовых — он там уже был, но давно, в детстве, когда ещё не понимал, что Сергей Александрович — мужчина мечты. Теперь зайдёт в этот дом совсем другим человеком.
Правда, придётся объясниться перед пацанами.
И с этой необходимостью он сталкивается, едва Синцов заканчивается речь.
— Ну чё, на базу пойдешь? — это Скрипач спросил, подловив его за сценой (где Рэм надеялся подловить Сергея, чтобы он ещё раз потрогал плечо и сказал: «Привет, Макар»).
— У нас тут… семейное мероприятие, — проговорил в ответ.
— В честь чего?
— Ну… к Синцовым пойдем, — всё равно, что признаться, что ты филолог. Также в горле застревает.
— Нафига?
— Ну, там отмечание какое-то… — мямлил Рэм. — И вообще… он друг отца. Чисто… семьями типа.
— А ты там че, обязан быть? — недоумевал Илюха. — Тебе это нахера?
— Отец попросил быть, — соврал Рэм.
— Господи, — и глаза закатил.
Потом развернулся и ушел, видимо, чтобы передать это всё Французу. Рэм смотрел им вслед и не понимал, почему он не чувствует себя предателем, никого не предавая? Он же просто… влюблен. Они тоже ведут себя глупо, когда влюблены, и ходят как хвостики за девчонками, с которыми у них нет шансов. Как Скрипач за Дашей — никто ж не смеется. А Рэм даже у сцены постоять не может и в гости сходить — так, чтоб никто не обиделся.
Бесит.
Елисей, неожиданно выйдя из-за спины, спросил, растягивая улыбку:
— А ты что, к нам пожалуешь?
— Тип того.
Тот улыбнулся ещё шире:
— Будет весело.
Что-то Рэма не радовало, когда такое говорит Елисей. Рожа у него… красивая, но больно маньячная. Гомес Аддамс в молодости, блин.
Но после того, как Француз и Скрипач вот так глупо ушли от него, Рэм снова начинал подумывать: не завести ли ему друзей из круга… получше? Нужно будет пораскинуть мозгами.
Глава 5
• 20 октября в 19:51
Рэм большинство из этих людей раньше никогда не видел. Все эти Быструхины, Греченко, ещё какие-то фамилии, стершиеся из памяти в тот же момент, когда Рэм их первые услышал, были семьями другого сорта. Не такие, как у него. И Рэм видел это по тому, насколько взрослыми казались его ровесники: пацаны в пиджаках с широкими плечами и зауженными брюками и с кольцами на пальцах (в общем, со всей атрибутикой, которого не обладал бизнесмен Синцов, но обладали какие-то дети в его доме); девчонки в обтягивающих нарядах с подведенными глазами и яркими губами — словом, все они выглядели на тридцать. Макар же, тонущий в своих широких джинсах и толстовке, выглядел среди них на четырнадцать. Как ребёнок, потерявшийся на вечеринке у взрослых.
Может быть, отчасти так оно и было.
Синцов-младший, нарядившийся лучше всех, почти по возрасту — в кожанке, не смотря на хорошее отопление (в их зале даже горел камин), — притащил к столу алкоголь. Среди трёх бутылок с темноватой жидкостью, Рэм зацепил взглядом одну с прозрачной, и сразу же догадался, что это такое. Стало как-то нехорошо.
При том, что в остальном всё было уж как-то чересчур интеллигентски. По началу.
У панорамного окна стояло пианино. Или рояль. Рояль скорее, Рэм не особо разбирался, но инструмент был огромный с большущей фигурной крышкой — во много раз больше, чем школьное пианино. Одна из девчонок села за него играть, и великолепно исполнила неизвестную Рэму мелодию. Ребята обсуждали между собой, что это «Третья песня Эллен» Шуберта.