Два месяца живет Ремарк в Нью-Йорке. Он любит город, любит ночные клубы в Гарлеме, куда влекут его чернокожие музыканты и проститутки, следит за поединками на ринге, бродит по музеям и картинным галереям, встречается с Наташей и Гретой. За работу садится редко, им движут мысли о новых книгах («Взяться за вещь о санатории: автомобиль Кая...»; «заголовок для книги о Равике: Триумфальная арка»), в том числе даже о городе, в котором он живет сейчас: «Книга: Любовь к Нью-Йорку. Искра жизни Э.М.Р., не погасшая за миллионы световых лет мрака и обитающая теперь в Багдаде 20-го столетия... например, под заголовком Нью-Йоркский дневник». Но такая книга не напишется, зато нечто подобное засветится в романах «Жизнь взаймы» и «Триумфальная арка».
В конце февраля — «Два месяца в Нью-Йорке, поезд трогается, прощай, прекрасное время!» — он возвращается в Лос-Анджелес. Располагается снова в одном из домов Вествуда и посылает Пуме цветы. Наташа приехала сюда раньше его, но вскоре уезжает, и довольно долго их связывает только переписка. У него начинается период чрезвычайно высокой активности — увы, вовсе не творческой. Дни превращаются в ночь, а жизнь — в сплошную череду светских вечеринок, обильных возлияний за дружеской беседой и свиданий с женщинами. Грета Гарбо, Фрэнсис Кейн, Лупе Велес, Долорес дель Рио, Луиза Райнер — это его возлюбленные из «фабрики грез», коротких же романов и интрижек с менее известными красавицами, пожалуй, и не перечесть. И не извлечь из сердца занозу под именем Марлен («Это Пума, что снова бродит призраком во мне»). Под их романом подведена черта, но в мыслях он все еще с ней. Ревность — у Пумы как раз бурный роман с Жаном Габеном — и уязвленное самолюбие приводят к причудливобезобразным сценам. В дневнике он пишет об этой жизни по-прежнему с презрением, но и наслаждается ею. И страдает от недостатка самодисциплины. Это бегство в двояком смысле. Ему хочется забыть и войну, идущую в Европе, и те удары, что были нанесены по его чувству собственного достоинства в годы более чем тесной дружбы с Дитрих. «Когда же наконец успокоюсь? После этого выброса эмоций, вызванного, по сути дела, слишком сильной привязанностью к Пуме? После попытки доказать самому себе, что ты еще можешь летать, волновать, переубеждать, очаровывать?» События в Европе практически не находят отражения в его дневниковых записях. Если какое-то и западает в память, то он старается вытеснить его оттуда, вспоминать предпочитает эпизоды другой войны и то, как он на них тогда реагировал. «Мысли о пребывании на фронте в 1917-м. О войне в свой маленький дневник почти ничего не записывал. Зато заносил туда вирши — пламенные, сентиментальные, темные. Оборонялся ими оттого, что видел вокруг себя». Слушая в апреле 1941-го радиосводки о положении на фронтах, Ремарк записывает в дневник: «Вопреки всему, — именно поэтому вопреки всему! Отыскивать то, что остается! Чтобы потом попытаться рассказать об этом». А вот его реакция на продвижение вермахта по территории Советского Союза: «Ситуация в России трудная. На карту не смотреть. Надеяться. Хранить молчание. Беречь нервы». И в октябре 1941-го: «Русские в критическом положении. Линии обороны прорваны. Немцы в 60 милях от Москвы. Как ее ни гони, тьма над горизонтом сгущается. И делает твою убогую жизнь еще и суетной. Спеши взять от нее побольше, пока тьма не затопила все и вся».
У него проблемы с налоговыми органами и своим агентом. Он решает их со спокойствием фаталиста. «Клемент растратил все полученные от меня деньги — примерно 8000 долларов... Дал ему еще 500 долларов. Может быть, какая-то часть при случае еще вернется». Негласно платя в казну 9000 долларов, он имеет возможность в любой момент выяснить, как обстоят дела с его паспортом. В первых числах мая он в очередной раз едет в Мехико, чтобы продлить визу. В ручной клади у него один экземпляр только что вышедшего из печати романа «Flotsam». Это на тот случай, если пограничники и таможенники окажутся непомерно дотошными. Значит, рукопись для издания «Возлюби ближнего своего» в книжном формате все-таки подготовили, теперь он пытается найти новое начало для романа о Равике. «Вчера вечером прорисовалась главная идея Триумфальной арки. Отчаянно походит на автобиографию последних лет — эмоционально». Несколько кинодиалогов, но не более того, он пишет для Элизабет Бергнер. Актриса живет по соседству с писателем, отношения между ними поначалу очень дружеские, и лишь со временем в них появляется элемент напряженности. «Солдат, остерегайся любой нервозности. Соскреби с Твоих костей голливудскую коросту. Купайся в хорошей литературе. Работай, ленивец!» — «Надо забыть о любых вечеринках — с коктейлем или без. И работать». Только вот от призывов к самодисциплине толку мало. Год для него, художника, потерян?