Молчат.
Валя. Выгнала, да?
Татьяна. В этот раз бабушек выписала. Обеих. И маму, и свекровь. Чтобы с детьми и с мужем пожили, пока я тут. При них совестно все-таки должно быть. Я надеюсь.
Валя. А что с собой не возьмешь тогда? Помог бы посуду твою таскать… Хоть какая польза.
Татьяна. Нет, ну что значит «хоть какая». Мужчины… мужчины же все-таки так устроены, что они, конечно, должны зарабатывать деньги, но не торговлей. Другим чем-то. На предприятии, на строительстве каком-то, еще где-то…
Валя. Западло ему, значит.
Татьяна. Нет, ну что значит «западло»? Женщины все-таки как-то по-другому это все воспринимают, мы умеем подстраиваться, более гибкие, что ли.
Валя. Ну да. Куда уж гибче-то. Один козел на пути встал, а мы и рады крюк в четыре часа делать.
Любаша (тихо). Ненавижу.
Татьяна. А что, в драку лезть надо было? Под пули? Чтобы маечкой сейчас мою голову затыкать пришлось?
Валя. Сзади тоже небось военные пенсионеры сидят. (Громко.) Как мышки, да, мальчики?
Татьяна. Ну тихо, Валя. Не надо. Зачем. Все живы, здоровы, ну и хорошо.
Валя. А я знаете, девки, я в следующий раз в Турцию метнусь. Вот ей-богу метнусь, так надоело это все. Эта возня мышиная. И не из-за торговли, а просто по зову сердца. Нормального такого честного мужика хочется.
Любаша (прыскает). Это в Турции-то?
Валя. А что? Сильные, красивые, загорелые. Сидим мы с ним на пляже, море такое ш-ш-ш-шух, ш-ш-шух, ш-ш-шух, и чайки поют…
Татьяна. Чайки кричат. Громко и противно.
Валя. Слушай, я вот за свои тридцать три на море не была ни разу. На теплом в смысле. Где чайки водятся. Поэтому поют они, кричат, да хоть на голову гадят – мне без разницы. А турок, значит, повернулся ко мне и говорит: Наташа-ханум, ты теперь моя…
Любаша. А почему Наташа вдруг?
Валя. А мне подружки говорили, им все русские – Наташи. Что я Валя, он потом, ближе к детям выучит.
Татьяна. Долгоиграющие у вас, Валя, планы.
Валя. Ну, елки, опять на «вы»!
Татьяна (ничего не отвечает, только улыбается). Сколько детей-то будет?
Валя. Трое. Все кудрявенькие, кареглазые. Не то что я – чудь белоглазая. Не накрашусь, так ни ресниц, ни бровей не видно. Надо исправлять породу.
Татьяна. Трое много. Не прокормить.
Валя. А лучше четверо. И жить у моря. Ш-ш-шух, ш-ш-шух, ш-ш-шух…
Татьяна и Любаша отворачиваются к окну. Валя потягивается и закрывает глаза. Слышен шум прибоя. Плывет серебристый омуль Яв’Ерв, хозяин моря, плывет он в холодных водах, где нет чаек, плывет он так близко к солнцу, что весь сияет, плывет серебристый омуль Яв’Ерв и поет свою песню.
Яв’Ерв.
Сцена 5
Вечер. Автобус едет по бескрайним снежным равнинам. Женщины накипятили кипятильником воды, сварили сосисок, заварили чай. Едят.
Татьяна. Осторожно, осторожно.
Валя. Горячая еда – это все, конечно. Никуда без нее. Как не человек на этой сухомятке.
Татьяна. Ну, сосиски, положим, тоже бог знает из чего сделаны. Мне рассказывали, в них туалетную бумагу теперь кладут.
Валя. Зато горячие.
Татьяна. Зато горячие.
Валя. Супу бы сейчас.
Татьяна. Ой, не травите душу, Валя. Полцарства за суп.
Любаша. А я суп не люблю. И дома не ем.
Татьяна. Это следствие юности организма. Суп начинаешь годам к тридцати по-настоящему ценить. А тебя небось до сих пор супом мама пичкает.
Любаша. Никто меня не пичкает. А суп ни готовить, ни есть не люблю. Ну только если гадкий из пакетика. Знаете, грибной суп такой в пакетах продается, его молоком разводить надо. Все говорят: гадость, химия. Только его и люблю.
Валя. А тебе бы сейчас как раз супчика бы хорошо. Ну ты хоть чай пей, жидкости побольше.
Любаша. Почему это?
Валя. Не прошел живот? У тебя же болел вроде. Ты все бледная какая-то.