На лугу слева, видимо, совсем недавно скосили траву — второй покос. Свежее сено обдает его душным, слегка пряным ароматом не то мяты, не то аниса. И опять проснулись воспоминания детства — далекие, солнечные и беззаботные.
Рембрандт проходит мимо двух запоздалых косцов. Они приветствуют его поблескивающими косами. Миновав их, он слышит, как они смеются ему вдогонку. Это его не трогает. Он двигается без напряжения. Луга и поля постепенно остаются позади. Вот уже проплывают мимо и первые группы пригородных домов. Все отчетливее встают впереди городские башни.
Дорога становится шире. Кусты можжевельника нависают над неглубокими заливами, в которых стоят на якоре баржи с овощами.
На небольшой лужайке сушится цветное крестьянское белье. Мимо Рембрандта быстро проезжает старик на собачьей упряжке. Детишки играют на дворах, роясь в теплом рыхлом песке, а их пышногрудые матери, перевесившись через подоконники, глядят на улицу. Глаза Рембрандта с радостью останавливаются на их округлых формах.
В конце аллеи высится помещичий дом из серого и белого камня, увенчанный изящным куполом. Среди темной зелени клумб и живой зеленой изгороди Рембрандт видит сверкающую позолоту солнечных часов.
Сумерки уже льнут к домам. Вытянувшись, косо ложатся топи. В фруктовых садах поблескивают золотисто-красные плоды. Рембрандт вдыхает молодой, терпкий аромат лета. «Жизнь хороша! — думает он. — Природа никогда не разочаровывает. Только люди обманывают. Бог и природа не лгут. Вот в чем счастье!..»
Счастье, счастье… Он усмехнулся и почувствовал всю горечь своей усмешки. Ему уже под шестьдесят. Когда было тридцать, ему казалось, что счастье дала ему Саския. Между сорока и пятьюдесятью он обрел Хендрикье. И дети есть. Рембрандт покачал головой. Что-то плакало у него в груди, но без надрыва и без тревоги. Счастье…
Он вдруг спохватился, что стоит на месте. Перед ним — подъемный мост из грубых, неотесанных жердей. Трое-четверо ребятишек удивленно уставились на чужака и в смущении убежали, когда он, улыбаясь, вздумал бросить им несколько монеток. Надвигалась ночь. В сгустившихся сумерках Рембрандт зашагал быстрее и вскоре дошел до первых мигающих масляных фонарей города.
На каналах было темно. Деревья вдоль пустынных улиц шептались густой листвой… На западе над горизонтом еще держалась широкая светло-зеленая полоса. Когда башенные часы пробили десять, Рембрандт был уже на Розенграхте. Он похлопал по плечу Титуса, встревоженно вышедшего к нему навстречу, потом недоуменно взглянул на Корнелию, с плачем бросившуюся к нему на грудь; он нежно погладил ее цвета спелой пшеницы волосы и с удивлением ощутил силу девичьих рук, охвативших его шею.
— Я голоден! — произнес он с удовольствием.
Корнелия умчалась в кухню. Де Гельдер спустился вниз. Он смотрел, как Титус и Рембрандт рука об руку вошли в дом, и, улыбаясь, последовал за ними. Зазвенели кружки и бокалы.
XI
Осенью Титус сделал открытие, которое очень испугало его. В выдвижном ящике потайного шкафчика он нашел копии долговых расписок, по-видимому, незамеченных писцом судебного исполнителя при объявлении о несостоятельности Рембрандта. Все они, без исключения, были выписаны на имя Хармена Беккера, и сумма долга нагнала на Титуса изрядный страх…
Несколько дней он раздумывал, как быть. Наконец решил отправиться с бумагами в канцелярию судебного исполнителя и посоветоваться с чиновниками, как ему поступить.
Долговязый, бледный конторщик с прилизанными волосами слушал Титуса, стараясь подавить какую-то странную усмешку — не то ироническую, не то сочувственную. Титус охотнее посоветовался бы с кем-нибудь другим. Этот субъект за высокой перегородкой был ему несимпатичен. И все же он преодолел свою неприязнь. Ведь канцелярия судебного исполнителя — официальное учреждение, обязанное помогать каждому, кто нуждается в совете, независимо от того, кто он. Не все ли равно в конечном счете, от кого получают нужную справку: от несимпатичного или располагающего к себе чиновника? И Титус изложил свое дело.
Чиновник передернул плечами, просмотрел бумаги и сложил руки на столе, тщательно соединив кончики пальцев.
— Долговые расписки не потеряли своей силы; но будь я на вашем месте, господин ван Рейн, я бы лучше помолчал об этом, — сказал он и сразу же порывисто отвернулся, схватил перо и продолжал писать, как будто посетителя и в природе не было.