Молчаливый, задумчивый спускается Сейтхофф вниз. Аарт де Гельдер с тревогой и любопытством ждет, что он скажет. Несмотря на то, что лестница очень узкая, он старается идти рядом с гостем. Но ему все же приходится уступить дорогу — кто-то поднимается вверх.
Корнелия!..
Друзья остановились и прижались к стене, чтобы дать девушке пройти. Сейтхофф поднял глаза и взглянул на нее.
Корнелия очень выросла. Она белолица и румяна. Русые косы грузно лежат на затылке. Маленькие груди начинают набухать. Под серым платьем, еще не достающим до пола, угадывается прекрасное девичье тело. В крепких красных руках Корнелия держит миску. Смущенная присутствием постороннего, она тихо здоровается и быстро проходит наверх, к Рембрандту.
Сейтхофф так и застыл. Отблеском изумления трепещет на его губах солнечная, чувственная улыбка. Де Гельдер тянет его вперед, он не хочет задерживаться. Но Сейтхофф не двигается с места.
— И хорошенькая же девчонка эта ваша служаночка!
Аарт де Гельдер задирает голову и глядит вверх, туда, где скрылась Корнелия. Его разозлило легкомыслие друга: не успели они выйти из мастерской великого художника, а он уже опять в погоне за бабскими юбками.
— Это не служанка, а дочь Рембрандта, — говорит он сурово и покровительственно добавляет: — Совсем девочка. Ей только четырнадцать лет.
Через лавку они выходят на улицу, залитую летним солнцем. Аарт де Гельдер говорит о картинах своего учителя. А Сейтхофф улыбается навстречу яркому дневному свету и думает о встрече на лестнице.
Четырнадцать лет? Ребенок? Сейтхофф как будто снова видит перед собой крупную блондинку, ее косы и юную грудь, так соблазнительно обрисованную тугим лифом… Да ведь она, эта дочь Рембрандта, совсем взрослая девушка. Откуда у него дочь? Ах да, понятно, это ребенок Хендрикье Стоффельс…
Сейтхофф украдкой посмотрел на де Гельдера. Эге, этому невинному младенцу, кажется, даже невдомек, что за красавица живет под одной крышей с ним! Но, чур, внимание. О чем, бишь, говорит де Гельдер, кажется об офортах Рембрандта? Ну, хватит думать о девчонке… А зовут-то ее как? Надо будет спросить потом, теперь неудобно… Да и для чего? Подумаешь, мало женщин в Амстердаме, что ли? Кстати, Флоринда сейчас ревнивее, чем когда бы то ни было: не может простить ему, что он — и не раз — перемигивался при ней с другими. Значит, следует вести себя поосторожнее.
XIII
Тысяча шестьсот шестьдесят седьмой…
Минули два года, которыми Титус был более чем доволен. Два года расцвета, успеха, растущей славы. Появилось серебро и золото. А с ними и кредит. Рембрандт, счастливый, накупил холста, громадное количество холста, и красок, и масло, словно собирался писать до скончания века. Старый грохочущий печатный станок с трещиной на рукоятке был выброшен за негодностью; его заменил новый, гораздо больший, тяжелый, из крепкого негнущегося дерева, станок, дававший безукоризненные оттиски; Рембрандт любовно и благодарно поглаживал его.
Заботы словно ветром сдуло. Беккер сполна получил все, что ему задолжали. Антиквар глазам своим не поверил, когда Титус отсчитывал ему деньги, и Титус, конечно, заметил его изумление. Внутренне ликуя, внешне сохраняя строгую деловитость, он потребовал выданные им долговые обязательства и на глазах у кредитора разорвал их. Такое же внутреннее ликование озаряло своим блеском все последующие дни. Ван Людиг был побит, посрамлен. Редко Титус испытывал такое торжество, как в ту минуту, когда встретил стряпчего на улице. Оба сделали вид, что не знакомы, но Титуса словно обдало ледяным воздушным током — такую ненависть источал ван Людиг, а ван Людиг отметил про себя победоносное презрение в лице надменно прошедшего мимо него сына Рембрандта.
Полностью расплатившись с долгами, Титус вновь открыл свою антикварную лавку. Теперь уж ничто больше не мешало ему. Наличие денег сделало его необычайно целеустремленным, расчетливым. Если он ставил перед собой какую-нибудь цель, он напрягал все свои силы и добивался успеха, которого никто не ждал от него. Он ошеломлял амстердамцев. С удвоенной предусмотрительностью закупал он товары, держась всегда, как заправский делец. Таким путем он вскоре восстановил свою кредитоспособность. В кабачках художников он появлялся изысканно одетый; он знал, что художники придают большое значение внешнему виду. Стоило только завестись в кармане деньгам, как они начинали франтить. Титус, светский молодой человек, ценил хороший стол и вина. Иной раз он сам дивился роли, которую с такой легкостью разыгрывал. И снова, и снова думал, что наследство Эйленбюрхов пошло ему впрок…