— В Голландии лучше. Спокойнее…
Титус видел, что ему еще многое хотелось добавить. Его губы беззвучно шевелились, барабанившие по столу пальцы выдавали внутреннее волнение. Настороженность Титуса росла. Что-то, очевидно, стряслось в жизни Сваммердама.
Наступило долгое молчание. Оба вздрогнули, когда над ними раздался бой стенных часов. Сваммердам ушел в себя.
Но вдруг он снова перегнулся через стол. Его острая тень заплясала по стене: руки задвигались, как в тот раз на почтовом судне, когда он в воздухе рисовал строение улитки.
Он заговорил. Быстро, словно в лихорадке, вспоминал о пережитом. В 1665 году он, всего только кандидат медицинских наук, но, как вполне законченный ученый-анатом, приехал в Париж. С присущей ему и издавна знакомой Титусу иронией над собой он рассказывал, какое впечатление произвело на французских профессоров его искусство препарирования. Для характеристики Парижа у него не находилось иных слов, кроме самых уничтожающих: греховность, легкомыслие. Мир ученых Парижа — сборище болтунов и обманщиков. Восторженно отзывался он только об Исси, о поместье ученого Тевно, где он, Стено и другие анатомы прожили два года. Он был среди них самый молодой и самый способный. Два года, проведенные в Исси, принесли ему славу, почетное звание, деньги и соблазны. Рассказывая об этом, Сваммердам презрительно пожимал плечами. «В самом ли деле он так уж ничего этого не ценит?» — думал, глядя на него, Титус.
Он слушал, словно загипнотизированный суматошной речью анатома; время от времени Сваммердам сдерживал стремительный поток слов, изо всех сил стараясь соблюсти хронологическую последовательность событий. Но тут же снова срывался, и опять в каком-то хаотическом вихре сыпал именами и событиями, словно все свои воспоминания пытался втиснуть в одну фразу.
Внезапно наступила тишина. Титус удивленно взглянул на гостя. Сваммердам опустил голову на руки и не шевелился. Мертвенная бледность разлилась по его желтому лицу. Титус вскочил. Но Сваммердам со слабой улыбкой успокаивающе махнул рукой.
— Это лихорадка. Мне нельзя так волноваться. Пустяки. Я привык к скачкам температуры.
Титус схватил глиняный кувшин.
— Выпей-ка еще холодного вина, — озабоченно сказал он и налил полный бокал.
Сваммердам медленно, глоток за глотком, пил вино. Он вздыхал и вялым движением откидывал со лба волосы.
Вдруг он встал. Безмолвно поднялся с места и Титус. Сваммердам пожал ему на ходу руку, схватил плащ и шляпу и бросился к двери.
— Я пошел. До свидания.
XIV
Едва ли не каждый вечер являлся на Розенграхт этот длинный худой человек с костлявым лицом призрака и взлохмаченной шевелюрой. Титус вновь стал привыкать к нему. Он коротко рассказал Сваммердаму о своих успехах последних лет; анатом слушал рассеянно. Титус не мешал ему расхаживать по всему дому, болтать с Рембрандтом, наконец, признавшим его, избегать Корнелии: видимо, эта цветущая золотоволосая девушка кого-то ему напоминала; перелистывать книги, не интересовавшие его, перерывать лавку, хватать все, что попадается под руку, и тут же, едва взглянув, класть на место. Вот чудак, какой удивительный человек! Титус побаивался его и иной раз не мог отделаться от желания поскорее от него избавиться.
Но стоило заговорить об анатомии, как Сваммердам преображался. Докторская диссертация не стоила ему особых усилий. В качестве темы он взял «Дыхательные органы». Время от времени он рассказывал об этом труде кратко и иронически. Титус догадывался, что Сваммердам излагает в нем утверждения, находящиеся в резком противоречии со взглядами некоторых профессоров; это обстоятельство доставляло, очевидно, Сваммердаму особое удовольствие. Его злобные замечания, сопровождаемые прямо-таки змеиным шипом, относились, по-видимому, к его бывшим учителям. «Возможно, — думал Титус, — что и в своих трудах Сваммердам источает такую же ненависть: вот что значит захвалить молодого ученого с первых же шагов, вот что сделала ранняя слава с этим человеком, потерявшим контроль над собой, полным предрассудков и несуразных идей, которые разъедают и разрушают его нервную систему».
Титус не питал более дружеских чувств к Сваммердаму; но необычная страстность этого тощего естествоиспытателя возбуждала в нем любопытство, смешанное с легким страхом. Он присутствовал на происходившем в феврале соискании Сваммердамом ученой степени доктора, на котором так настаивал Сваммердам старший, и Титусу казалось, что он попал в чуждый мир. Длинные мантии ученых, брыжжи, торжественные лица и парики пришлись ему не по душе; а неслышная, точно на войлочных подошвах, приглушенная поступь академиков, бродивших по коридорам здания, представлялась ему недостойной настоящего мужчины. По-модному одетого Титуса провожали неодобрительными взглядами, но Ян Сваммердам только посмеивался, как будто костюм Титуса, осуждаемый учеными, являлся особой заслугой гостя. Он презирал своих ученых коллег.