Братья Данкертсы каждую неделю справлялись насчет обещанных рисунков, разумеется, с величайшей осторожностью, — боже сохрани спугнуть доверие Рембрандта. Художник упорно и напряженно работал, радуясь возможности вновь продавать свои рисунки. Он приобрел новый печатный станок и распорядился, чтобы младшие ученики энергично помогали печатать оттиски. Все в доме были вовлечены в эту работу.
Между тем у Данкертсов ежедневно собирались любители искусства, с трепетным, лихорадочным интересом ожидая последних гравюр Рембрандта; даже находившиеся в Амстердаме иностранцы, узнав об этом, обивали пороги у Данкертсов. О Рембрандте заговорили с такой же страстностью и азартом, как двадцать лет назад.
Но вот как-то вечером к художнику заглянул Геркулес Сегерс.
Шел проливной осенний дождь. Стареющий гравер-пейзажист казался еще более изможденным, чем когда-либо. Он дрожал от холода в своем поношенном плаще. Лишь отогревшись немного в теплой мастерской друга и выпив стакан вина, он смог внятно заговорить.
— Твои рисунки нарасхват, люди дерутся, чтобы заполучить их.
Рембрандт, покрывавший лаком картину, взглянул на Сегерса с удивлением:
— Что ты хочешь этим сказать?
— На твои последние работы большой спрос!
— Да, Данкертсы взяли у меня для просмотра сотни две оттисков.
— Они распроданы!
Рембрандт пожал плечами:
— Наверное, за прекрасные посулы? Я получил ничтожную сумму, хотя теперь рад всему, что дают…
— Да нет, не за посулы! За наличные, чистоганом! Как раз сегодня у них вечером очередной расчет с покупателями! В прошлый раз я присутствовал при таком расчете. Деньги так и сыпались на прилавок. Целыми сотнями, если не больше…
Художник потряс своего друга за плечи.
— Сегерс! Ты что-то путаешь! Стареешь, видно. Должно быть, ты видел чужие картины, картины какого-нибудь иностранца — фламандского или итальянского живописца!
Геркулес Сегерс покачал головой:
— Это были твои офорты. Не знаю я разве твоей манеры?
Рембрандт молча шагал из угла в угол.
— Почему ты не ходишь на аукционы? В последнее время ты совсем не бываешь в городе. Им поэтому ничего не стоит обмануть тебя!
— Обмануть?
В глазах Рембрандта вспыхнула гневная искорка. Ему вдруг стало тесно в комнате. Широким, тяжелым шагом ходил он из угла в угол.
— А о Шиартре речи там не было?
— Была. Данкертсы получили от него не одну тысячу, говорят.
Воцарилась мертвая тишина. Ее нарушало только тяжелое дыхание Рембрандта. Но вот он заговорил:
— Ну, а что Клеменс де Йонге?
— Как, он у тебя не был? Он не принес тебе денег?
Рембрандт так и подскочил:
— Денег? Да я уже много лет не видел от него никаких денег! — И он болезненно и язвительно рассмеялся.
— Де Йонге распродал почти все твои офорты, — сказал Сегерс. — Кому ничего не досталось у Данкертсов, тот шел к Клеменсу, который успел оповестить всех, что у него еще имеется кое-что из твоих работ. Ты теперь в моде, как никогда!
— В моде?
Они посмотрели друг на друга. Сегерс покачивал головой, а у Рембрандта вздернулась верхняя губа — ни дать ни взять волк, готовый взвыть, затравленный и разъяренный.
— А еще называют себя друзьями! — воскликнул он. — Друзья! Где пахнет деньгами, там кончается их дружба. Но и моему терпению может наступить конец!..
Он бросился в прихожую и вернулся в плаще и шляпе. Сегерс встал, собираясь пойти вместе с ним, но от слабости у него дрожали колени, и Рембрандт насильно усадил его.
— Подожди меня здесь, я сейчас вернусь. Скажу только Хендрикье, чтобы приготовила ужин.
Сегерс слышал, как он что-то сказал на кухне и певучий голос Хендрикье ему ответил. Потом входная дверь со стуком захлопнулась.
Закутанный в широкий плащ, Рембрандт стоял позади галдевшей толпы в выставочном помещении Данкертсов. Мастер огляделся. Повсюду в папках, бюварах, в тонких деревянных подрамниках были разложены или развешаны его офорты и рисунки пером. Лишь несколько недель назад все это еще находилось в его мастерской на Бреестраате. В толпе покупателей и просто любопытных — вход сюда был свободный — Рембрандт узнавал знакомых художников. Он вздохнул глубоко и решительно: теперь он убедился воочию!
Обманут!
Он обвел глазами помещение. Пол из белых и черных плиток, мокрый от стекавших с плащей капель дождя, был весь в грязных следах. Люди стояли тесными группами — друзья с друзьями; иногда в кучку художников пытался затесаться какой-нибудь бюргер. Покупатели столпились перед письменным столом, отодвинутым в угол. Среди них попадались и англичане: Рембрандт узнавал их по чужеземному покрою длинных плащей и высоким твердым шляпам.