С тех пор она уже знала власть девичьего тела и всячески старалась использовать вновь обретенную силу на балах и на семейных вечерах, куда ее приглашали в ту зиму. Казалось, эту увлекательную игру она постигла с пеленок. Маленькая рыжая чертовка с кротким, почти ангельским взором и целомудренно подобранными нежными губками умела застенчиво смеяться. Поверх веера она бросала красноречивые взгляды, то обещающие, то строгие. За несколько месяцев она стала в этих делах гораздо опытнее и хитрее иных замужних женщин. Одерживая все новые и новые победы, она наслаждалась беспомощностью мужчин, их льстивой учтивостью, их пронизывающими страстными взглядами. Преклонение она встречала холодной улыбкой, а выслушивая комплименты, теребила ожерелье или разглядывала свои бриллиантовые перстни, сверкающие под огнями хрустальных люстр.
Магдалена ван Лоо едва ли заметила Титуса, так же, впрочем, как и он ее. Для Титуса она была как бы родной сестрой. Она не вызывала в нем никакого интереса. Магдалена и он были ровесники, но в ее глазах он был ребенком. Все ее помыслы устремлялись к молодым людям, с которыми она танцевала и каталась в санях, которые предлагали ей свои экипажи и носили за ней плащ.
Успехи Магдалены вызывали жгучую зависть у многих дам, прежде встречавших ее благосклонными улыбками: в Амстердаме не было ни одной девушки ее возраста, которая пользовалась бы таким успехом.
Магдалена принимала поклонение, как должное. Но странно: хотя она почти каждый день получала особо запечатанные письма, хотя таинственные слуги уже приносили ей подарки от таинственных поклонников, хотя во время танца ее уже умоляли проявить хоть чуточку любви, она лишь смеялась. Она писала в ответ милые, ни к чему не обязывающие письма, чуть спрыснутые лавандовой водой. Подарки она принимала с обворожительной улыбкой признательности. Дерзких партнеров по танцам шутливо ударяла веером по щекам… Казалось, ее любопытство полностью удовлетворено, но и только: она ни в кого не влюблялась. Разрешая поцеловать себе руку, она принимала надменный и самоуверенный вид; прикосновение мужских губ оставляло ее равнодушной; и если молодой человек, накидывая на нее плащ, осмеливался иногда коснуться ее груди, она не вздрагивала и не менялась в лице. Ее чувственность была всего лишь нездоровым любопытством; эта интересная, подчас мучительная и жестокая игра в чувства, которую она затевала, не имела ничего общего с детскими огорчениями и буйными радостями ее сверстниц.
IV
Наслаждаясь теплом весеннего дня, Титус медленно шел по торговым рядам на Центральной площади.
В лавках были развешаны тяжелые сукна, рядом с ними висели кружева и полотнища атласа, изукрашенные ручной живописью; в одном месте торговали изделиями из слоновой кости и редких камней, в другом на прилавках были разложены шляпы, и их перья и ленты развевались на ветру. Из следующих дверей струились ароматы духов. Шелка и бархат, матово блестя, стояли в рулонах и лежали в кипах между ювелирными изделиями и коваными ларцами. По галерее бродили покупатели, а в дверях лавок стояли купцы и, широко улыбаясь, несмотря на плохие времена — опять была война, — приветливо здоровались.
Титус остановился у небольшой лавки, торговавшей французскими безделушками, как вдруг услышал свое имя и обернулся.
Возле музыкального магазина стоял какой-то человек и улыбался. Титус не сразу узнал его. Но вдруг он вспомнил, кто это, и, покраснев от неожиданности, подошел ближе.
— Филипс де Конинк!
Филипс, улыбаясь, схватил его руку и оглядел с ног до головы.
— Да ты настоящий мужчина, Титус!
Титус почувствовал, что еще гуще краснеет, пожал плечами и засмеялся.
— Как ты попал в Амстердам, Филипс?
Де Конинк положил на прилавок лютню, рассеянно провел пальцами по натянутым струнам и потом увлек Титуса за собой. Они медленно пробирались через Центральную площадь сквозь обычную там утреннюю сутолоку, направляясь к трактиру «Герб Франции». Филипс обнял Титуса за плечи и широко взмахнул свободной рукой.