Титус слушал с отвращением, однако не без любопытства. «Да он пьян», — подумал он снова, и им овладел какой-то неизъяснимый страх перед молодым Вонделем.
— Амстердам — город дерьма и золота, — продолжал Вондель младший громко и неугомонно, — город торгашей и пресмыкающихся! Какое-то скопище денежных акул и предателей! Говорят, будто я веду очень уж разгульную жизнь? А ты покажи мне тех, кто не старается залить вином, заглушить пляской и развеять песней сердечную тоску! Ненавижу лицемерие! Как это говорится у моего отца?
— Кому же лучше знать об этом, молодой человек, как не нашим отцам?
Титус брезгливо отстранился. Но Вондель младший снова крепко ухватил его под руку.
— Сегодня вечером небу жарко будет! — воскликнул он. — Знаешь Крейна Хоофта?
Титус удивленно уставился на Вонделя и отрицательно покачал головой. Но еще раньше, чем Титус успел откликнуться на его вопрос, Йост младший продолжал:
— Мой пасынок. Сын Баарты. Вот еще сварливая баба! Да ты должен знать Крейна! Путаная голова. Несмотря на все старания, мне так и не удалось сделать из него толкового купца. Завтра его совершеннолетие, он требует выделения своей доли… У кого только в Амстердаме нет денег? И тратят их почем зря. Но мне где взять их? И все же небу сегодня жарко будет!
Титус остановился.
— Господин Вондель, мне нужно домой, — промолвил он. — Меня отец ждет.
Вондель младший вцепился Титусу в руку. В голосе его послышались нотки яростного негодования.
— Небу сегодня жарко будет! — настойчиво твердил он. — Пойдем со мной. Покажем, на что мы способны. Ты уж больше не младенец. Только не бойся. И женщины будут. Я знаю, ты еще никогда… — Йост весело рассмеялся. — Но это такая нехитрая паука. Идем же.
Они остановились у небольшого домика с затемненным фасадом. Изнутри неясно доносились пение, звуки музыки, топот пляски. Не успел Титус опомниться, как Вондель младший распахнул дверь и втолкнул его внутрь.
— Ты же почти взрослый мужчина, зачем же ты водишься с Филипсом, с этим собачьим сыном? — спросил Вондель. — Он может только развратить тебя. Наше с тобой место здесь!
Они очутились в длинном низком помещении. Приглушенный шум хлынул им навстречу. Прежде всего Титусу бросились в глаза три пары, танцующие под люстрой: трое мужчин и три женщины. Танцы сопровождались звуками какого-то необыкновенно пронзительного инструмента. В полутьме Титус разглядел стол с трубками и жаровнями, за которым сидело несколько человек.
Прислонясь к стенному шкафу, стояла молодая женщина. Увидев Вонделя, она стремительно бросилась к нему. Титус заметил, что платье на ней очень прозрачное и что она, по-видимому, одного возраста с ним. Сидевшие за столом мужчины поздоровались с Вонделем. Смеясь, Вондель младший тщательно запер дверь, взял девушку под руку, слегка встряхнул ее и посадил рядом с Титусом.
— Видишь, я привел тебе дружка, — проговорил он.
Титус робел и чувствовал себя очень несчастным. Голову девушки украшали крупные искусственные локоны. Юбка ее доходила только до лодыжек, а корсаж был бесстыже глубоко вырезан.
Она разглядывала Титуса ироническим, своевольным взором, который вконец смутил юношу и лишил его последней капли уверенности. Затем она увлекла его в угол, и он не посмел воспротивиться.
«Вот, значит, что это такое! Женщины вместе с мужчинами за бесстыдной попойкой!»
О, как это ужасно! Титус беспомощно оглядывался, ища глазами молодого Поста. Но тому было уже не до Титуса: он расположился за столом, как у себя дома, и Титус видел, что Пост и впрямь здесь свой человек. Не успел Титус и глазом моргнуть, как Пост уже закурил трубку и взял в руки карты. Танцы прекратились. Наступившая тишина показалась Титусу еще тягостнее, чем шум давеча. Он посмотрел на девушку молящими глазами. Та только посмеивалась, делая вид, будто сочувствует юноше и рада бы пощадить его. У него даже мелькнула надежда, что она сейчас откроет ему дверь. Но девица решила по-иному: схватила его за руку и увлекла в сторону. Там она села на скамейку и так подобрала ноги, что Титусу опять бросились в глаза ее лодыжки — крепкие и стройные, — каких ему еще не приводилось видеть ни у одной женщины. Он весь зарделся, не зная, куда девать руки, что ему делать с собой. Низко опустив голову, как неприкаянный грешник, стоял он перед девушкой, допрашивавшей его с неподвижным лицом, словно суровый судья: