В отдалении он услышал приближающиеся свистки ночного дозора. Бросился бежать по переулку. Подгоняемый страхом, он несся по ступенчатым уступам улиц. Эхо собственных шагов преследовало его. Он спотыкался, падал, вставал с расцарапанными руками, торопился дальше, куда глаза глядят, — через путаную сеть уличек и переулков, — только бы прочь, прочь, подальше от всяких ужасов и опасности.
VI
Это происшествие оставило в душе Титуса какой-то неопределенный страх. Дошло до того, что юношу бросало в дрожь, когда на улице кто-нибудь подходил к нему или неожиданно заговаривал с ним. Такое состояние вызывало в нем потребность сблизиться с отцом и в то же время приучало к сдержанности, к скрытности. Он боялся оставаться один и в то же время не отваживался поделиться с кем-нибудь своими переживаниями в ту знаменательную ночь. Больше всего его мучила неизвестность о судьбе Соббе: умер он или выжил? Титус чувствовал себя как бы соучастником злодеяния молодого Вонделя, но не решался справиться о Соббе у кого-нибудь из известных в городе лиц.
Целые дни проводил он в «Королевской короне», в мастерской у отца. Отец и сын почти не разговаривали. Рембрандт с напряженным вниманием трудился над крупными полотнами пейзажных импровизаций. Стремительно мчались тучи, и низвергающиеся грозовые потоки колебались в воздухе, как перламутровая завеса… Титус рисовал под руководством отца, но невелико было его усердие, а удовлетворение и того меньше. Поэтому он часто уничтожал свои картины, не успев их закончить. С гораздо большим удовольствием Титус помогал отцу в печатанье офортов. Охотно мыл для него кисти, составлял лаки и в промежутках читал. У своего дяди он обнаружил библиотечку, где были свалены в кучу покрытые пылью книги различных форматов — от громоздких фолиантов до самых маленьких томиков. В углу стоял большой глобус, заросший паутиной. Над глобусом висела древняя птолемеевская географическая карта. Никто как будто не интересовался этой библиотекой. Титус брал из нее все, что привлекало его внимание. Прямо-таки с неистовством набрасывался он по вечерам на печатное слово. Необычные, фантастические мечты овладевали его воображением. Реальные вещи нагоняли на него страх. О книги, книги!.. Он листал их одну за другой. Неизведанные и неожиданные мечты, рожденные под чарами книжных страниц и иллюстраций, — вот та необходимая, хотя и неясная для него самого отрада, погружаясь в которую он способен был забыть обо всем на свете. Стихи, пьесы, описания путешествий, история, теология — он все читал. И все с равным удовольствием. Так, едва ли отдавая себе отчет в этом, накоплял он знания, не умея ни систематизировать, ни применить их на деле. Пробуждение от грез, таких не похожих на действительность, происходило всегда болезненно и вызывало разочарование, и не было у него никого, кто взял бы его за руку и указал ему путь в этом диковинном лабиринте. Титус сам не ведал, к чему стремился, чего искал. Временами все казалось ему одинаково бессмысленным, а потом опять наступали дни, насыщенные сокровенными чаяниями. Тогда, гонимый каким-то неясным волнением, он шел в один из живописных уголков гавани. В открывавшемся перед ним просторе он видел часть необъятного мира. В запахе корабельных снастей ему чудились ароматы далеких океанов и материков, а в коротких всплесках набегающих волн слышались зовы дали. Но где же расположена его обетованная земля и на каком ковре-самолете добраться до нее? Вот там, далеко, находится она, думал Титус, провожая глазами заходящее солнце. Он представлял себе пейзажи по запечатлевшимся в памяти книжным иллюстрациям и замысловатым контурным и красочным географическим картам. Мысли его уносились в Новый Свет, на Цейлон, на Яву, на Формозу и еще дальше, на острова, не имеющие названия, покоящиеся на коралловых ложах с лазурно-голубыми заливами и загарно-золотистыми пальмами… Но чаще всего эти фантастические картины заслонялись парой усталых женских глаз; или Титусу представлялось послушное женское тело, а некий голос нашептывал то, что вызывало содрогание и заставляло его без оглядки убегать домой… А что с Соббе? Убит или только ранен? Вопрос этот все сильнее угнетал Титуса. До боли ощутимо вставало в памяти воспоминание о чудовищном вечере. Удар ножа…