Как-то Титус встретил Филипса. Не в силах дольше подавлять в себе жгучее, тревожное любопытство, он все рассказал другу. Филипс взволновался и беспокойно покачал головой.
— Можешь не тревожиться о Соббе. Я встретил Йоста младшего, он — на свободе. Значит, ничего особенного не произошло. Иначе бы ему несдобровать.
Они долго бродили по улицам, оживленно беседуя. Филипс был всерьез обеспокоен состоянием Титуса, шагавшего рядом с ним, его бледностью, вызванной тревогой и душевным смятением. Последние недели вконец изнурили сына Саскии. Глядя на него, ученик Рембрандта поневоле вспоминал другого такого же бледного юношу, свое чувство к нему и вынужденную разлуку. Но все это в прошлом. В Титусе Филипс видел лишь младшего брата, и ровное дружеское расположение к нему согревало не меньше, чем былая страсть к Дюлларту. Может быть, ему удастся внушить Титусу то, что он не сумел внушить Дюлларту: указать младшему брату выход из лабиринта юности на светлые и холодные тропы жизни?..
VII
Судебный процесс закончился. Аукцион, состоявшийся в «Королевской короне», не дал и половины того, на что можно было рассчитывать по предварительной расценке. Большая часть этой незначительной суммы пришлась на долю опекунов Титуса; остаток, ворча, распределили между собой кредиторы.
Рембрандт снова обрел право свободного передвижения и получил возможность располагать собой по собственному желанию. «Какое это жалкое утешение, — думал он, — для тех, у кого отнято решительно все и у кого нет даже крыши над головой, чтобы воспользоваться свободой!»
Поселившись у брата в Лейдене, он занял выжидательную и уклончивую позицию. Все прекрасно понимали, что отъезд этот только временный, что Рембрандт не может жить нигде, кроме Амстердама, и так или иначе вернется гуда. И лучше всех знал это сам Рембрандт. Титус остался у Герардуса ван Лоо.
Молодые художники, регулярно собирающиеся в трактире «Герб Франции», где Барент ван Сомерен играл роль светского хозяина, после бесчисленных страстных речей решили предоставить Рембрандту возможность продолжать свою работу в прежних условиях. Они собрали необходимые для этого денежные средства.
Филипс и Саломон де Конинк, Виллем Калфф, Адриан ван де Вельде, Эмануэль де Витте, Габриэль Метсю, Жан Баттист Вееникс, Ян ван де Капелле и другие так глубоко чтили учителя, что попросту не могли равнодушно видеть, как злобные недруги добиваются его унижения.
В кабачке Аарта ван дер Неера встречались художники старшего поколения. Выросшие в более суровые времена, они злобно осуждали излишества и роскошь в повседневном обиходе. Они-то и возглавляли травлю и инсинуации против Рембрандта. Бреенберх ван дер Неер и его сыновья, как попугаи повторявшие все, что говорил отец, Рейсдаль, Пот, ван дер Гельст, Якоб Мейрс, де Кэйзер, Лингельбах, Кодде и их друзья — сверстники Рембрандта, — не находившие достаточно слов для издевательства над сокрушенным соперником, обрушивали свой гнев на более молодых художников, сохранивших верность Рембрандту и не желавших мириться с его исчезновением из Амстердама. Старших не удовлетворял один лишь факт низвержения великого мастера, они стремились раз навсегда лишить его возможности поднять голову Сначала произведена была попытка отрядить в «Герб Франции» группу лиц, которая могла бы оказать влияние на молодежь и заставить ее переменить свои взгляды. Но посланцы до того привыкли к полумраку низкого, прокопченного, шумного питейного заведения ван дер Неера, что в светлом, высоком и богатом сомеренсовском трактире совершенно растерялись. Кроме того, среди молодежи оказалось много острых на язык шутников и зубоскалов, так что делегаты вернулись в свое логово, распаленные гневом, и торжественно поклялись впредь никогда не связываться с Филипсом де Конинком и его братией.
При встречах старших с младшими дело не ограничивалось одними провокационными и оскорбительными выкриками. Иногда доходило и до потасовок. Некоторое время по вечерам на бульварах царило такое возбуждение, что мирным горожанам с женами и детьми там и показаться было рискованно. То здесь, то там собирались группки враждующих художников; став друг против друга, они сначала вступали в словесную перепалку и обменивались бранью и угрозами, а затем бросались друг на друга и ожесточенно дрались до тех пор, пока одна сторона не расправится с другой. Время от времени перед кабачком ван дер Неера появлялась кучка воинственных молодых людей; старики, уверенные в силе своих кулаков и в своем численном превосходстве над молодежью, прыгая через разбитую посуду и опрокинутую мебель, стремительно выбегали наружу и бросались на противника. Как-то даже в театре два сцепившихся художника упали между рядами зрителей и были выброшены вон — прямо в объятия кстати подоспевшей стражи, которая быстро охладила пыл этих сумасбродов, засадив их под арест на всю ночь.