Возможно, говорили теперь, что в предчувствии конца Флинк испытывал угрызение совести за измену старому учителю и в этом покаянном настроении пожелал исправить прежнюю несправедливость. А уж если художник на смертном одре дает высокую оценку коллеге по профессии, то, надо полагать, он искренне убежден в этом.
В таких делах трудно рассчитывать на сохранение тайны, и тем или иным путем, сказанное Флинком дошло до ушей городских заправил. Никто толком не знал, как все в действительности произошло — быть может, виной тому была просто суеверность хозяев города. Во всяком случае, после смерти художника, не успевшего выполнить заказа, муниципальный совет в самом деле предложил Рембрандту написать заговор Клавдия для новой ратуши на Центральной площади.
Подумать только: Рембрандту!..
Завистники снова зашевелились. Решение муниципального совета вызвало недоумение в самых разных кругах общества. Но больше всех, пожалуй, недоумевали сам Рембрандт и его близкие. Что ж, значит, все-таки опять пришли к нему на поклон?
Два месяца подряд работал Рембрандт над огромной картиной: три четверти полотна было выдержано в мрачных и таинственных красноватых тонах, а в центре — факелы бросали фантастические отсветы на захватывающую сцену принесения присяги батавскому полководцу.
В ширину полотно достигало пятнадцати, а в высоту — трех метров. Рембрандт писал картину частями, фрагмент за фрагментом, и так, что каждый законченный кусок легко подключался к остальным. Два месяца неослабного творческого горения, радости творческого труда! Муниципальный совет даже и крупный аванс прислал: дескать, нужны ведь и холст, и подрамники, и краски, и всякие другие рисовальные принадлежности!.. Рембрандт был охвачен пламенным вдохновением. Наконец-то сбывается давнишняя его мечта: его творение будет висеть во дворце городского самоуправления! Имя его опять будет у всех на устах. Наконец-то честолюбие и гордость художника вновь получат заслуженное удовлетворение. Рембрандт работал огромными кистями. Краски вспыхивали и гасли в золотом сумраке. Рослый и широкоплечий, среди поднятых кубков и сверкающего оружия восседает заговорщик Юлий, прозванный «Цивилис», и требует, чтобы ему присягали. Рембрандт по-мальчишески горд необычайными размерами и богатством красок своей картины. Домашним его видно, как свет и тени на колоссальном холсте изо дня в день приобретают все большую и большую глубину. Близкие преисполнены гордости за великого художника, гордости за полученный им заказ. Будущее манит и улыбается. Слепая богиня судьбы милостиво склоняет чашу весов в сторону благоприятствования.
В один из весенних дней колоссальную картину водрузили на торцовую стену большого зала новой ратуши.
Члены совета собрались в полном составе и стали рассматривать творение Рембрандта. Никто из них ничего не понял. Они то переглядывались друг с другом, то снова переводили глаза на громадную картину. Некоторые с недоумением и досадой пожимали плечами. Наконец кто-то отважился высказать свое мнение.
Не успели еще прозвучать первые критические замечания, как судьба рембрандтовского детища была решена: картина, по общему признанию, совершенно не удалась. Это-де какая-то дьявольская стряпня, нечто противоестественное, искажающее историю и крайне мрачное. Такая картина не только не может содействовать благолепию ратуши, но скорее обезобразит светлый и величественный зал и самым возмутительным образом нарушит гармоническое сочетание между архитектурой здания и его убранством. Три дня провисела там картина, и каждый член совета считал своим долгом публично высказать свое отрицательное отношение к ней. Наконец отцы города приказали снять картину со стены. Никто не знал, что предпринять с этим колоссальным полотном.
После непродолжительного совещания служителям ратуши велено было разрезать холст на части, многие из которых тут же пропали.
Когда Рембрандт узнал о том, что его великолепное творение не удостоилось положительного отзыва хозяев города, он потребовал, чтоб ему немедленно вернули картину. Но в этом ему было отказано, так как, мол, она уже частично оплачена. От срама и горя мастер совсем потерял голову. Что ему сотня-другая гульденов, полученных от муниципалитета? Его творение потерпело фиаско! Оно безоговорочно отвергнуто! Этот заказ, в выполнение которого он вложил всю свою душу, которому он отдал всю силу своего художественного мастерства, принес только позор на его старую голову.