Титус увидел длинное узкое лицо с беспокойными блестящими глазами. Небольшой рубец пересекал тонкую бровь. Волосы, выбивавшиеся из-под коричневой шляпы, были коротко и ровно подстрижены. Все черты его лица говорили о тонком и пытливом уме. И вдруг Титус сразу вспомнил, кто этот молодой человек. Перед его мысленным взором внезапно возникла школа, в которую его определили после того, как Эфраим Бонус растолковал Рембрандту пороки педагогической системы толстого, ненавистного Титусу учителя; в этой школе среди мальчиков-подростков — частью дворянских сынков, частью буржуазного происхождения, занимавших друг у друга перья и книги, дружно списывавших один у другого, — был мальчик, никогда не нуждавшийся в подсказках и равнодушный к товарищам, но к помощи которого неизменно прибегали все одноклассники, когда им попадалась трудная математическая задача: он всегда походя разрешал ее. Да, это он, сын аптекаря!
Титус пожал протянутую руку.
— Ян Сваммердам! — воскликнул он. — Да как же ты очутился на этой посудине?
Оба невольно оглянулись, посмотрели по сторонам: вот крестьяне, тупо уставившиеся в пространство и изредка бросающие какие-то нечленораздельные замечания о состоянии полей; торговки рыбой, ни на минуту не прекращающие своей стрекотни; чуть в стороне — купец, со скучающим видом копающийся в своих торговых записях и зевающий — вероятно, от огорчения, что дела заставляют его хоть на день расстаться с городом; наконец, шкипер и его помощник.
Ян Сваммердам рассмеялся.
— Не хочешь ли ты сказать, что это не очень подходящая компания для горожанина? Но в таком случае я, в свою очередь, могу спросить: а ты как очутился здесь?
Теперь расхохотался Титус:
— Меня поманила весна. Вдруг захотелось на лоно природы.
Сын аптекаря кивнул:
— Вот-вот, и со мной та же история. Можно устроиться около тебя?
Титус посторонился, освободив место на прогретой палубе.
Когда. Сваммердам и Титус наговорились, рассказывая друг другу о себе, солнце уже стояло в зените. Сваммердам, оказывается, изучал анатомию у Тульпа и Блазиуса. Часть своего времени он отдавал поискам всякой живой мелюзги: пауков, мух-однодневок, жуков, вшей, тысяченожек, моллюсков, водяных насекомых. Их он изучал и описывал. Слегка иронизируя над собой, — так как он понимал, что окружающим его увлечение может показаться смешным, — Сваммердам говорил о своей страсти копаться в мусорных кучах, выгребных ямах, водосточных канавах и даже в крестьянских отхожих местах, являющихся самыми замечательными рассадниками микробов. Титус слушал с напряженным вниманием. Он впервые знакомился с миром насекомых. И там, оказывается, творятся чудеса. И там свадьбы и похороны, и там стремление к господству, и там борьба не на жизнь, а на смерть. Насекомых, которых он, Титус, попросту уничтожил бы, попадись они ему где-нибудь, Сваммердам любовно и пытливо кладет под микроскоп и расчленяет на части. Пока аптекарский сын рассказывал, Титус рассматривал его. Молодой Сваммердам говорил полушутя, полувдохновенно, даже не глядя на Титуса; рука его вычерчивала в воздухе насекомых, какими они представали под микроскопом. Глаза его то вспыхивали, то темнели, то вновь лихорадочно загорались. Что-то неспокойное, будоражащее было в нем, от чего он и сам как бы старался отмахнуться ироническими жестами. Очень он понравился Титусу.
По словам Сваммердама, его тянуло теперь в деревню, потому что в болотах и на лугах сейчас куколки превращаются в бабочек и жуков, пробуждаются ядовитые мухи, а всякая водяная нечисть начинает приобретать окраску и блеск. Кивнув на свою дорожную сумку, он заявил, что везет в ней все, что может понадобиться для исследовательской работы: сильно увеличивающие лупы, пинцеты, сачки для ловли насекомых, иголки и пробирки — все это он продемонстрировал Титусу.
Как только лето кончится, он отправится в Лейден. Там он зачислен на медицинский факультет. Ему уже двадцать четыре года, наступила пора избрать себе профессию, которая стала бы для него источником существования и в то же время давала бы возможность продолжать свои занятия по изучению насекомых…
Сваммердам и Титус закусили захваченной из дому снедью и вспомнили школьные годы. Сваммердам показал на свой шрам.
— А помнишь ли ты, как мы однажды подрались с Барухом д’Эспинозой? Он как-то заявил, что христиане заблуждаются, что все их религиозное учение — просто фанатические бредни выживших из ума отцов церкви, а папы и священники только содействуют-де утверждению этой химеры. Ну и здорово же я ему всыпал тогда! А он угодил мне острым камнем по лбу.