— Да, гордый он был, этот еврей, что и говорить, — откликнулся Титус, помнивший об этой стычке. — Но ведь он дворянин — это надо помнить. В Португалии их род принадлежал к высшей знати.
Сваммердам скорчил презрительную гримасу.
— Дворянин бьет кулаком, а не камнем, — произнес он. — Видишь, я на всю жизнь украшен этой меткой.
— Значит, это твое посвящение в рыцари! — сказал Титус, и оба расхохотались.
— А что стало с этим гордым маленьким иудеем? — спросил Титус.
Сваммердам равнодушно пожал плечами.
— Кажется, он изучал теологию у де Мортейра или Пардо. У них кишмя кишит учеными раввинами. Впоследствии я однажды встретился со Спинозой в доме у Баарле — тогда мой отец еще настаивал, чтобы я изучал теологию. Д’Эспиноза либо и впрямь не узнал меня, либо не пожелал узнать: словом, вел себя еще высокомернее, чем всегда. В тот раз он сцепился с Симоном Эпископиусом по вопросу о талмуде. Ну и путаник же! Да что там толковать, пропащая он душа…
Разговор замер. Титус вспоминал Баруха, тогда пятнадцатилетнего черноволосого замкнутого мальчика; стоило кому-нибудь из учителей похвалить христианские благодати, как глаза его вспыхивали фанатическим огнем. Странно. Все сверстники Титуса уже вошли в гущу жизни. Каждый пошел своей дорогой в поисках собственной цели. Сам он покупал картины и знался с художниками; Сваммердам увлекался препарированием гусениц и жуков; д’Эспиноза стал теологом, раввином, толкователем талмуда. Другие сделались купцами, священнослужителями; некоторые с помощью своих знатных отцов и родичей готовились к государственной деятельности… А через десять-двадцать лет? Те же самые юноши, которые сидели на одной школьной скамье, подсказывали друг другу, выручали из беды, будут враждовать, исполненные неприязни и зависти, клеветать на старых друзей, эксплуатировать их или попросту высокомерно проходить мимо. А через пятьдесят-шестьдесят лет все они умрут, и ни одна живая душа больше не вспомнит о них, и никто ничего уже не будет знать ни о нем, ни о его сверстниках, ни о Сваммердаме, ни о Барухе д’Эспинозе…
Молча сидели приятели на палубе. Вспениваясь под носом, вода серебристыми струйками убегала к прибрежным камышам. Ветер стал крепчать. Хутора и деревни выплывали в отдалении, медленно надвигались все ближе и снова уходили назад. Судно проплывало мимо тростниковых и камышовых заводей, заставленных сетями. Башенные часы гулко и коротко отбивали время. Полуденное солнце сияло в голубом небе.
Титуса вдруг осенило:
— Я еду к бабушке в Ватерланд, — сказал он. — Поезжай со мной. Там только поля, луга и вода, и все в тех местах так и кишит мошкарой. Будем жить там, сколько захочется, уж будь спокоен. Да и веселее нам будет вместе.
Сваммердам растерянно и удивленно посмотрел на Титуса.
— Я с тем большей охотой согласился бы, что ночую обычно там, где ночь застанет — на каком-нибудь сеновале или в сарае, — сказал Сваммердам, кивнув на попоны, служившие ему одеялом. — А здешние места я все отлично знаю…
— Вот и хорошо, значит едем вместе, — настаивал Титус.
Широко улыбаясь, они ударили по рукам. Им казалось, будто они заново познакомились.
Вечером они сошли в Ватерланде. Титус хорошо помнил дорогу. Его удивило, что все выглядит как-то совсем по-другому. Двенадцать лет и даже больше прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз. Дорога, которая когда-то казалась бесконечно длинной, превратилась теперь в короткую ивовую аллею. Хутора были беднее и приземистее, чем он представлял себе по памяти. На бабушкином дворе тоже все постарело. Сама бабушка сгорбилась и была глуха, как пень, но все же она очень обрадовалась Титусу. Ее щеки, когда-то мягкие и румяные, как яблочки, запали, а костлявые руки скрючило подагрой. Прежняя бабушкина служанка, которую он знал по прошлому приезду, долго путалась с молодым батраком. Родители ее, убежденные протестанты, воспротивились браку, так как Петрус был католиком. Опозоренная девушка перебралась в Амстердам и там, должно быть, пошла по торной дорожке. Бабушка рассказывала об этом сурово и строго, и рука ее лежала на библии.
Крейн потерял свой последний зуб и наполовину ослеп. Якоб спился и умер… А вообще все было по-старому. Сено пахло, как и тогда, от коров несло знакомыми запахами, и во дворе шелестели те же ночные шорохи.
II
Над Ватерландом вставало большеглазое, но не знойное летнее солнце; по ночам луна дремала на ложе из перистых облаков. Иной раз небо хмурилось и на нем собирались мощные грозовые тучи. Тогда светлый зеленый ландшафт становился неправдоподобно синим, коровы испуганно жались друг к другу и море бурлило, предвещая грозу. Прекрасной и прочной была жизнь под этим небом с его неугомонными ветрами. Титус неизменно сопровождал Сваммердама в его удивительных экскурсиях. В те дни, когда молодой ученый по-настоящему принимался за какую-нибудь исследовательскую работу, он становился раздражителен и неприятен. Ему, по-видимому, доставляло удовольствие разыгрывать из себя профессора, но Титус относился к этому добродушно и только посмеивался про себя. В таких случаях голос Сваммердама делался хриплым, команда звучала резко и лаконично, он грубо отчитывал Титуса, если тот недостаточно ловко справлялся со своими обязанностями помощника. Иногда им приходилось залезать по колено в воду; после этого они ложились на солнцепеке, закусывали и сушили свою одежду. Титус с радостью и восторгом убеждался в остроте исследовательского глаза своего ученого приятеля. Сваммердам замечал на расстоянии и невооруженным глазом то, что Титус способен был разглядеть только под лупой. Там, где едва ворсилось какое-то чуть заметное пятнышко, которое Титус готов был принять за синий бутончик, Сваммердам, осторожно подставив сачок, выуживал жука. Жужжание в тростнике, которое Титус принимал за гудение ветра, наводило Сваммердама на след удивительнейших стрекоз и водяных вшей. В бабушкином старом сарайчике, наполовину сгнившем и развалившемся, он обнаружил новую разновидность древесных червей и черных жучков, на обработку которых пришлось затратить целых два дня. Титус охотно помогал ему. Он понимал, что грубоватые манеры его беспокойного друга — это чисто внешнее. Но стоило им вернуться домой (а Титусу подолгу приходилось уговаривать своего приятеля прекратить изыскания: тот постоянно рвался все дальше и дальше), как они начинали оживленно и мирно беседовать, главным образом по поводу сделанных находок. И тогда Титусу становилось ясно, что его друг даже и не представлял себе, как резок и груб он бывает во время работы.