— Не надо. Он толстый… От удара может повредиться моя психологическая структура, и я из экстраверта превращусь в интроверта и стану унылой и скучной…
Она угомонилась. Села наконец-то в кресло и сделала внимательное лицо.
— Я внемлю тебе, — кивнула она с важным видом. — Читай свой талмуд.
Я вздохнула, смиряя гнев, и продолжила:
— «Короновали легендарный коньяк «Луи XIII» от Реми Мартен. Знаки монаршего величия: графин из хрусталя баккара и коньячный бриллиант, венчающий пробку. Лучший напиток «Гранд-Шампань» по-прежнему удивляет и радует рекордным послевкусием…»
— Еще бы не радовал, — не выдержала Вероника. — Именно послевкусием. Коньячок-с выпил, а брюлики остались…
— «…сочетающим цветочные, фруктовые и пряные нотки, — продолжала я, делая вид, что у меня стало плохо со слухом. — «Луи ХIII», коньяк-диамант, облачен в хрустальные флаконы объемом 1,5 и 0,7 л. Разумеется, вес бриллианта (от 4,75 до 1,2 карата) пропорционален количеству коньяка».
— Надеюсь, ты потребовала от него бутылочку объемом в 1,5 литра, — сказала Вероника. — Во-первых, нам вполне хватит на двоих. И брюль побольше… Ты книжечку издашь, а я устрою «персоналку»… Бог мой, Сашка! Я начинаю тобой восхищаться. Я даже горжусь тобой! Оказывается, ты не так уж безнадежно оторвана от реального мира.
— Кончай издеваться, — попросила я. — Мне стало грустно, потому как нам с тобой этот чертов «Реми Мартен» не светит.
— Да брось, — рассмеялась Вероника, — ничего грустного. Каждому свое. Нужен тебе этот напиток… Все равно — выпьешь, и ничего не останется в душе, кроме воспоминаний. Да еще и грабители наверняка пожалуют. За пустой бутылью… Кто может быть уверенным в том, что именно этой бутылкой его и не треснут по башке, а?
— Неужели тебе не хочется узнать вкус этого «Реми Мартена»?
— Фигня… Я знаю вкус свободы. Это куда важнее.
— Говорят, что свобода — это прежде всею деньги, — сказала я.
— Да уж, конечно, — презрительно протянула Вероника. — Прям нисколько не сомневаюсь, что все обстоит именно так, как нам пытаются внушить… Да ничего они не свободны! Они же на эти свои идиотские баксы и «Реми Мартены» тратят столько жизни, что о свободе и речи быть не может! У них даже времени на эту самую свободу де остается! И потом — смотря что под ней понимать… Если обилие купленных вещей и людей — тогда да. Они свободны. Только вопрос — от чего?
— Я вот знаю, от чего мы с тобой свободны, — засмеялась я. — От денег… Абсолютна. Я бы даже сказала, что мы с тобой просто две анархистки!
— И черт с ними, с деньгами этими, — беспечно отмахнулась Вероника. — Мы с тобой умненькие, талантливые, красивые… В конце концов, завтра я стану художницей с мировым именем, а ты — писательницей. Будут у нас с тобой деньги. И мы будем сидеть в каком-нибудь шале и вспоминать, как двадцать лет назад две наивные и симпатичные, глупенькие и бедные девицы мечтали о каком-то дурацком «Реми Мартене»!
— Говори только за себя, — грустно посмотрела я на собственную физиономию в зеркале. — Я лично не считаю себя красивой. «Рыжий, рыжий, конопатый…» Фу!
— Но из нас двух именно ты пленила этого своего «мартена», — заметила Вероника. — Так что заканчивай вопли по поводу своей внешности. Ладно?
— Ладно, — согласилась я с некоторым сожалением. — Хотя это нечестно… Кому мне еще и рассказать о своем горе, как не лучшей подруге?
— Да ну тебя, — отмахнулась она. — Тоже мне Квазимода выискалась…
— Тебе хорошо говорить, у тебя Сережка есть. А в меня еще никто никогда… не влюблялся.
Я так искренне вздохнула, что Вероника испугалась.
— А как же Райков? Он — влюбился! Может быть, сейчас он думает о тебе. Страсть пожирает его сердце с невиданной быстротой. Он тоскливо смотрит на путану, расположившуюся рядом в вальяжной лозе, и сердце его гложет тоска… Ах, думает он, почему я сейчас не с той прелестницей, подругой художников и поэтов? Почему сам я так безнадежно далек от мира богемы?
— Не думаю, — покачала я головой. — Может быть, ему свойственно сострадание… Но полюбить меня он никак не мог. Так, что, скорее всего он просто пожалел меня и попытался скрасить мое унылое существование.
— Это уж вряд ли, — опровергла мое предположение Вероника. — Мне кажется, сострадание Райкову и подобным ему совсем несвойственно… Они и слова-то такого не знают. Так что он влюбился. И не спорь со мной!
— Да и не думала даже… Чего с тобой спорить?
Мы немного помолчали, «и горький вкус печали» проник в наши души.