— Откуда? — спросил он.
— Я не знаю… Я помешана на волках, — призналась я. — Иногда мне кажется, что я сама волчица… И я их чувствую… Мама говорит, это оттого, что в нас течет северная кровь. Кто-то просто происходив из викингов… Какие-то наши предки… Говорят, только кажется, что далекие предки над тобой не властвуют. Наоборот, нередко именно они оказывают на наши души самое сильное влияние.
— Да, — засмеялся он нежно, накручивая на свой палец прядь моих волос. — Маленькая принцесса викингов… Холодная, загадочная и искренняя. Не желающая надевать маску… Подчиняться общим законам.
— Зачем? Это глупые законы… А маска только мешает жить в полную силу, — прошептала я. — Как кто-то меня разглядит под маской? Все маски похожи друг на друга…
— Это мы с тобой понимаем, — ответил он и прижал меня к себе. — Остальные этого понять не хотят…
Я уткнулась ему в плечо, и мне было хорошо. Только одна мысль не давала мне покоя, по-прежнему подтачивая изнутри мое счастье.
Ну, скажите, почему тот самый человек, который понимает тебя и которого понимаешь ты, — из другого круга?
Мне было хорошо с ним. Я говорила себе — это зыбко, это не будет иметь продолжения… Но мои аргументы были несущественными. Да какая разница? Ну и пусть… Счастье вообще не бывает долговременным… И я благодарила Бога, что мне было выдано это коротенькое и потому сладкое счастье…
Мы плыли по небу на мягком пушистом облаке, прижавшись друг к другу, и я знала, что потеря неизбежна, потому прижималась к нему еще крепче, вот только он явно! собирался сопротивляться. Он отказывался поверить очевидному…
— Мы созданы друг для друга, ты это понимаешь? — спрашивал он меня.
— Да, — отвечала я, и мне становилось грустно. Потому что, может быть, мы и созданы были друг для друга, но мир нас разделил. Взял да и засунул в разные упаковки. И я никогда не смогу жить среди его «стаи». А он уже никогда не откажется от своей «стаи».
— Знаешь, когда я рассказывал эту историю другим женщинам, они смеялись. Или делали вид, что сочувствуют, но, мягко говоря, недоумевали. Что вроде с виду я нормальный мужик, а веду себя как…
— Мечтательный фантазер с душой, — засмеялась я. — Твои женщины молятся другому богу. Они молятся Маммоне. А Золотой Телец сам не обладает душой — откуда же ему взять ее для других?
— Ты первая женщина, — сказал он, прижимая меня к себе еще крепче.
— Первая женщина, к твоему сведению, Богу не удалась, — сказала я. — Звали ее Лилит… Я все-таки ближе к Еве. Я не хочу быть Лилит. Я просто другая… Как в старой песенке. Я другое дерево…
— Тогда я тоже — другое дерево…
Я промолчала. Чтобы быть «другим деревом», надо очень много претерпеть. Готов ли он к этому?
— Знаешь ли ты, как тяжело быть «другим деревом»? — спросила я очень тихо. — Стоять одной, как у Цветаевой… Противу всех. С самого детства… Тебе говорят — это белое, а ты чувствуешь, что это не так, на самом деле черное, чернее не бывает. От тебя требуют — стань как все, а ты физически этого не можешь, да и какие они, все? Каждый все-таки отделен. По вот какое-то пионерское собрание — и эти «отдельности» становятся одним организмом, и только ты вдруг видишь, что этот организм — чудовище, циклоп с одним глазом… Сначала тебе кажется, что ты просто нравственный урод, ты прячешься. Сколько мук терпит ребенок, обнаруживший, что он — «другое дерево»!
Он слушал меня молча, а потом крепко прижал к себе. Ничего не говоря. Точно он пытался не меня даже защитить, а ту девочку из прошлого, над которой смеялись сверстники, затравленную, испуганную, — и пускай это было запоздалым движением, все равно я была ему благодарна.
— Они над тобой…
— Да.
Не знаю, зачем я начала рассказывать ему о своем печальном детстве. Но я говорила, говорила — то, чтo никогда никому не рассказывала, все еще стыдясь немного того, что я — это самое совсем «другое». Точная боялась снова стать осмеянной? Тогда почему я так доверяла ему?
Я выплескивала из себя старую боль — и она перетекала в его глаза, становилась его частью и непостижимым образом роднила нас еще больше.
«Я эгоистка», — подумала я, останавливая себя. Да, мне становилось легче. Но каково было ему?
— Я бы надрал им задницы, — сказал он. — Так, чтобы они навеки забыли, как безболезненно садиться…